Обелиск на горе

ОБЕЛИСК НА ГОРЕ

Горный хребет в готическом стиле. Друг мой пилот! Не тебе ль

Надо надеть голубые крылья?

Славен чем Коктебель!

Ярослав Мухин,1935 г.

Лучше подъезжать сюда с севера, пораньше утром, когда причудливые скалы Карадага озарены косыми лучами солнца… Впрочем, Карадаг в течение дня так часто меняет настроение, свой облик, свою окраску, что трудно сказать, когда он краше. Впечатление усиливается внезапностью, с которой Карадаг появляется перед глазами: машина влетает на седло перевала, и Карадаг вдруг сразу вырастает во весь рост — из моря и голубой долины… И вы уже не можете оторвать глаз… А как бы хотелось, чтобы вы в этот момент взглянули направо-вверх!.. Там высится крутая оконечность легендарной горы Узун-Сырт, а на ней, у края, взметнувшийся в голубизну белый.обелиск, окрыленный серебристым планером, дышащим, как флюгер, в потоке ветра.

Позже, изрядно накупавшись и все чаще поглядывая на эту гору — длинную и ровную, как плотина, прячущую Коктебель от северных ветров, — вы ощутите ее чары. И вас потянет постоять на самом обрыве, у памятного обелиска… Там, ощутив всем телом благостное дыхание восходящего потока, вы вообразите себя крылатым человеком, без единого взмаха взметнувшимся ввысь, и видящим, как Карадаг вдруг начинает опускаться на глазах, будто становясь на колени и мало-помалу выявляя все рельефней свою иссеченную древнюю спину и необозримую ширь яростно сверкающего моря.

Забираясь на километровую высоту, здесь парят с незапамятных времен орлы. А в двадцатые-тридцатые годы сюда, на Узун-Сырт, потянулись молодые люди, чтобы, уподобясь орлам, научиться парить на легкокрылых планерах и, используя бесплатную энергию восходящих потоков, год от года достигать все больших высот в искусстве человеческого летания, участвуя в сотворении новой крымской легенды.

Чудо, что способен сотворить обыкновенный человек, если беззаветно уверует в свою идею, если, не думая о себе, загорится неотразимым желанием подать прекрасный пример другим!..

В конце шестидесятых годов наш коллега Вадим Янусов — ветеран советского планеризма, участник Великой Отечественной войны, — человек немолодой, но крепкий, сильный, а главное — неугомонный, возлелеял идею: «Давайте, друзья, — писал он из Вологды многим ветеранам-планеристам, — соорудим на горе Узун-Сырт в Коктебеле памятный крылатый обелиск и его открытием ознаменуем пятидесятилетие советского планеризма в сентябре 1973 года!»

Ну кто мог возразить? Все высказались за, а некоторые даже попытались найти поддержку в Добровольном обществе, и располагавшем средствами, и на которое издавна была возложена ответственность за судьбу воздушного спорта в стране. Но, к сожалению, людей, командовавших в то время обществом, идея создания обелиска планеризму на Горе не воодушевила… Да и как она могла воодушевить тех, кто немало «потрудился», чтобы ликвидировать отечественный планерный спорт?.

Все же неугомонный Вадим Янусов не оставил своей мысли. Он съездил из Вологды в Киев, чтобы переговорить с Олегом Константиновичем Антоновым. Генеральный конструктор не только поддержал мысль о создании обелиска на Горе, но и поручил кому-то из конструкторов подработать ряд эскизов возможного проекта. Тот вроде бы и рисовал, и чертил, и пробовал даже делать макеты… Но время мчалось куда быстрее.

И вот настал 1973 год. Видя, что поздно рассчитывать на кого-то, Вадим берет отпуск за свой счет и уезжает в Крым, увозя с собой в мешке девяностокилограммовый сварной шарнирный узел, сделанный своими руками, для установки планера на будущем обелиске.

Приехав в Коктебель, он поступает на работу в совхоз слесарем по ремонту тракторов, и в тот же день вечером направляется в курортный поселок на турбазу «Приморье».

Территория турбазы знакома была давно. Ему представлялось, что лучшего места для пробной установки обелиска не сыскать. Здесь можно будет, и оценить, как смотрится обелиск и как ведет себя планер на шарнире при сильных порывах ветра. С этими задумками он и явился к администрации турбазы. И, надо сказать, его выслушали доброжелательно, даже в известной мере сочувственно, но… всегда в какой-то момент у административных людей возникает это проклятое н о. А возникает оно, когда доходит до сознания, что, кроме словесного одобрения, требуется еще конкретная помощь, что нужно взять на себя решение вопроса. И тогда на ум приходят слова типа: «Да-с, надо подумать…», «Кто знает, во что это обойдется?.,», «Да и как на это посмотрит местное начальство?»

Вадим подошел к клумбе и стоял некоторое время, глядя на цветы.

Что у него в активе?.. Узел-шарнир для установки планера он привез с собой из Вологды; планер А-13, списанный, но прекрасно сохранившийся, сверкающий дюралем, они с летчиком Виницким привезли сюда еще прошлым летом, и он хранился на чердаке в сарае…

Устроившись жить у знакомых в деревне, он прежде всего занялся вечерами приладкой и приклепкой к брюху планера шарнирного узла. Эту работу нужно было сделать очень прочно, надежно, чтобы никакая буря не могла сорвать планер с пьедестала, чтобы памятник красовался многие годы.

К этому времени Вадим окончательно решил, что в качестве вышки для обелиска лучше всего использовать железную трубу солидного диаметра, вцементировав ее основанием Б землю. Так это ему рисовалось. В создавшейся обстановке он мог рассчитывать в основном на собственные силы.

Итак, первое: нужна труба!

Ее он присмотрел на пути от Феодосии к Коктебелю. Она валялась в кювете, брошенная когда-то кем-то. Шестиметровая труба 25 сантиметров в диаметре. И оттого, что тяжела, не по плечу обыкновенному человеку, валялась, чугунная, в полыни бог знает как долго. Вадим осмотрел ее обстоятельно: труба — самый раз! Попробовал приподнять за конец — где там! Но он прикинул: если их будет трое — он, Архимед и лом, — тогда, пожалуй, можно будет, двигая то один конец, то другой, вытащить ее из кювета на шоссе… А здесь?.. Он посмотрел вдоль пустынного в этот момент асфальта: шоссе убегало на два километра по прямой почти без уклона, а далее терялось, отклоняясь за холм, чтобы далеко-далеко вынырнуть тонкой, поблескивающей в вечерних лучах солнца лентой, вьющейся в гору. В этот момент ему казалось, что, вытянув в одиночку трубу -из кювета, сможет воспользоваться попутным грузовиком… В тоже время предугадывались и возражения притормозившего по его просьбе шофера: «Где взял трубу?.. Не ворованная ли?.. Нет, уволь, не хочу быть соучастником в этом сомнительном деле!» — так мог ответить любой водитель. А если бы и согласился?.. Чтобы погрузить трубу на грузовик, нужны человек пять-шесть или в лучшем случае кран. Разве что подвернется в нужный момент такая помощь?.. А, черт… А что, если самому катить ее по ночам? Шоссе ровное, гладкое, ночью пустынное… В гору катить, конечно, сизифов труд!.. Кантовать кой-где придется, подкладывая камни то под один, то под другой конец. Устану — сдвину в канаву: никто не польстится — никто же не взял до сих пор!

Сколько потребуется времени?.. Ну, допустим, ночей пятнадцать. У меня времени много. Сегодня 15 июня — до сентября еще два с половиной месяца — успею!

Он решил чередовать работу: подкатывать по шоссе трубу и рыть яму под бетонное основание пробного обелиска. Днем, естественно, делать это он не мог — слесарил в совхозных мастерских. Трубой и ямой мог заняться только ночами. Ну, относительно трубы — понятно, почему. Что же касается ямы, то и ее можно было рыть лишь ночью. Здесь он рассудил так: начни копать вечером — сразу столпятся ротозеи-курортники, пойдут расспросы, советы, пересуды, прибежит администрация турбазы, поднимет шум и потребует зарыть. А ночью, когда все спят, — другое дело: за два-три часа можно вырыть достаточно глубокую яму, а когда утром ее увидят в центре клумбы, кому придет в голову спросить: зачем она и кем вырыта? Копают — значит, нужно!

Так и начались его еженощные «субботники».

Чтобы продвигалось понемногу все сразу, одну ночь он катил трубу по шоссе, другую ночь копал яму. На турбазе появлялся уже после отбоя, когда смолкали репродукторы на танцплощадках и в кино, когда гасли фонари и поселок погружался в лунный свет, когда с ущелья наползала бодрящая прохлада, и, сбросив с себя одежду, он орудовал отлично заточенной, с ладной ручкой лопатой, когда тишину южной ночи подчеркивали шорохи и поцелуи влюбленных в тени деревьев, да сладострастный звон цикад, да нежный лепет ласковою прибоя.

В первую ночь он пересадил цветы из центра клумбы по углам газона. Яму наметил колышками по центру — метр двадцать на метр двадцать. За ночь выбрал землю на глубину двух лопат, вынося ее в брезенте за ограду, чтобы работа на клумбе выглядела опрятно.

Сторожиха в первую ночь не решилась ему нечего сказать. Ее и озадачил и испугал этот голый по пояс человек, сосредоточенно и тихо вскапывающий клумбу. «Может, сумасшедший какой?.. Может, клад ищет?.. Скажешь, а он трахнет по голове лопатой1.» — подумала сторожиха и решила промолчать, будто и не видела ничего.

Но пришло утро, и она не решилась пожаловаться директору. Прикинула, вроде лучше промолчать, а то еще скажет директор: «А ты на что?.. Ты — сторожиха5.. Что ж ты смотрела?.. За что тебе деньги платят?..» Словом, сделала вид, будто ничего не заметила .. «Яма на клумбе?.. А я почем знаю… Может, нужна!»

Вадим на этот психологический нюанс и рассчитывал. И не ошибся.

Многие отдыхающие по утрам замечали, что яма в центре клумбы вроде бы углубилась, но, совершая свой променад, тут же о ней забывали, даже из праздного любопытства не спросив себя; «Когда и кто роет и куда девает землю?»

Совсем как у Островского в «Горячем сердце». «Небо раскололось?.. — не удивляется городничий. — Ну и что?.. Кому нужно — починят!»

Первое время Вадим все же не без волнения ждал каких-то санкций со стороны турбазовской администрации. «Вот приду копать ночью, а яма засыпана!.. И милиционер поджидает с коляской ..»

Но наступала ночь, он приходил с лопатой на плече и удовлетворенно отмечал, что все здесь так, как оставил позавчера клумба вокруг ямы заборонована, не видно чьих-либо следов, края не осыпались, цветы цветут и даже политы.

В течение целого месяца ночами он попеременно то рыл яму, то катил трубу по шоссе. Все расстояние от места находки трубы до площадки на турбазе не превышало десяти километров, из них примерно два километра шоссе шло в гору, а остальной путь пролегал почти под пологий уклон. И Вадим задался целью всю работу выполнить за месяц, затратив семь ночей на труднейший участок преодоления двухкилометрового подъема На подъеме за три часа ночной работы удавалось подкатить трубу в среднем на триста метров, и эта работа оказалась самой изнурительной. Отдыхал в те минуты, когда, завидев в отдалении свет автомобиля, заблаговременно откатывал трубу к краю асфальта. И тогда он садился на нее и устраивал «перекур». Но лишь только затихал шум мотора, снова брался за свой «сизифов труд».

Так прошел месяц.

С гордостью подкатил он в последнюю ночь к клумбе трубу и, присев на нее передохнуть, полюбовался своей работой. Рыть яму закончил накануне ночью — отличная получилась яма: 1,2 м X 1,2 м и в глубину 1,6 м. Теперь вобьет по углам от ямы ясеневые колья, чтобы закрепить проволочные расчалки от вершины трубы, когда опустит ее и установит вертикально, готовя к цементированию. Все готово. Но одному трубу никак не поставить — нужны рабочие руки нескольких человек. С этим он и отправился спать, наметив завтра вечером установить трубу и отрегулировать расчалками так, чтобы она возвышалась строго вертикально.

На следующий день, уже под вечер, возвращаясь из совхозных мастерских, он подошел к бочке с сухим вином — здесь каждый вечер толпились праздные мужчины. Он тоже взял себе стакан, стал медленно тянуть, поглядывая на соседей. Вино было кислое и приятно прохладное.

— Дело есть, — сказал Вадим с улыбкой рядом стоящему.

— Дело?.. Какое>

— Да вот трубу бы опустить в яму.

— А где труба?

— Здесь, на клумбе, рядом.

— Ваня, Леня!.. Поможем мужику какую-то трубу опустить в яму?

— «Кислец» будет?

— Трехлитровая банка.

— Пошли

Через полчаса труба уже возвышалась по центру ямы, и, пока «помощнички» держали, Вадим закрепил ее расчалками Отбежав несколько раз и полюбовавшись со всех сторон, он весело крикнул:

— Все, друзья!.. Теперь с меня магарыч…

Назавтра ему удалось «выцыганить» за собственную десятку самосвал бетона. Шофер подал задом на клумбу и опрокинул в яму бетонный раствор. Вадим, заглянув в яму, увидел, что нужно еще две таких «порции», чтобы основание обелиска было надежным, как он и задумал, чтобы никакая буря не могла расшатать трубу с планером.

Он ушел, с неприязнью думая о том, как снова упросить какого-нибудь шофера «устроить» самосвал бетона. Хоть и устал он за этот бессонный месяц страшно, но в эту ночь долго ворочался с боку на бок — уж больно муторно было связываться с «левым» бетоном.

Пока работал в мастерских на следующий день, мерзостно было на душе — так не хотелось «цыганить» бетон, что, кончив работу, плюнул и пошел на Гору, на то место, хорошо проглядываемое со стороны шоссе, где наметил устанавливать основной обелиск и где в эту же ночь решил начать рыть, вернее, выковыривать камень за камнем, чтобы в конце концов образовалась такая же яма, как на клумбе у турбазы, и в нее можно было бы забетонировать стрелу уже основного памятного обелиска.

Через день, опять же под вечер, когда начальства на турбазе не было, Вадим пришел посмотреть на дело рук своих. Каково же удивился, увидя, что яма до краев заполнена свежим, еще не застывшим бетонным раствором. «Кто бы это мог сделать? Что за добрые руки решили ему наконец помочь, ничего не спрашивая и ничего не говоря ему?.»

Потом Вадим узнает, конечно, — это директор и его зам по хозчасти воодушевились ему помочь. И что любопытно: постарались сделать это незаметно, как бы невзначай. А ведь сперва посмеивались над «сумасшедшим упрямцем»… Но, видя, как день ото дня углубляется яма под основание обелиска, стали замечать в себе сперва отдаленное, потом все более беспокоящее чувство грусти пополам с завистью, что ли, будто нахлынувшее из далекого и милого детства чувство, очень похожее на то, что испытывает мальчишка, глядя из окна во двор и видя, как ребята, роясь в сугробе, сооружают крепость… Но мальчишка запросто может выскочить и закричать: «Примите меня!» А как поступить в подобном случае солидным дядям?

«Что ж, — порадовался Вадим, — лед тронулся!»

У него даже зачесался кончик носа от нахлынувшего волнения, и, чтобы отвлечься, привести себя в равновесие, он проверил по отвесу вертикаль трубы. Убедился: все как надо. Дело теперь было за небольшим: раздобыть автокран, что бы поднять собранный планер над трубой и соединить черезшарнир всю «систему».

Вадим отправился в поселок и, сидя на камне у обочины шоссе, стал выжидать, когда появится автокран. Дождался, махнул шоферу по-братски. Тот остановился.

— Дето есть, помоги, друг…

— Что за дело?

— Да вот поднять одну нетяжелую «вещь» и чуток подержать ее, пока я закреплю четыре болта… Ну работы от силы — на полчаса.

— У тебя все подготовлено?

— Все, все наготове, ждать не придется.

— Сколько дашь?

— Десятку могу.

— Поехали.

У планера дежурили двое школьников, помогавших Вадиму собирать его. Крановщик сперва наотрез отказался поднимать планер, когда увидел, что Вадим залез в кабину, откуда удобно было состыковать болтами фланцы шарнира и оконечности трубы. Говорил, что не хочет отвечать за него, если планер сорвется. После долгого разговора Янусову удалось убедить крановщика, что троса выдержат пятикратную нагрузку, что он сам из кабины не сорвется, да и высота в четыре метра, в сущности, пустяковая. Крановщик решился наконец. Загудела трансмиссия, стрела вытянула крюк, натянула троса, и планер стал подниматься. Затем стрела медленно развернулась и опустила немного планер. Вадим, перегнувшись за борт, крикнул несколько раз: «Правее… Левее… Стоп!.. Чуть-чуть опусти… Так, хорош!..» Видя теперь, что верхний и нижний фланцы соединились, Вадим перегнулся еще сильнее, наживил сперва два болта, затем остальные два, после чего, повиснув вниз головой, покрутил гаечным ключом. Закончив крепеж, подтянулся в кабину и попросил крановщика медленно ослабить трос — нужно было осторожно испробовать, как планер сбалансируется, оказавшись на шарнире.

Планер опустил слегка нос — получилось так, как и нужно. Теперь пора было разъединить тросовые обхваты, идущие под крылья, что он и сделал. Повиснув на руках на борту кабины, он спрыгнул на землю, ударился слегка коленями, отряхнулся и подошел к крановщику. Вадим устало вытер рукавом рубахи вспотевшее лицо, взглянул на шофера. Тог стоял у кабины, держа в руке десятку, которую Вадим, согласно уговора, дал ему до работы, как и подобает в подобных обстоятельствах.

«Вот жлоб, — подумал с досадой Вадим, — неужели ему мало?! Ну я ему сейчас покажу мачеху-мать…

Подошел вплотную к крановщику, сжимая кулаки. Тот почему-то вдруг заулыбался.

— Мало, что ли? — процедил Вадим.

Что же ты не сказал сразу, зачем понадобилась тебе моя помощь?.. Да разве б я взял с тебя хоть копейку!..

Вот, возьми свои деньг»! Мне уже сказали, что ты за человек ..

Вадим опешил. Не сразу подыскал слова, чтобы ответить. Гнев его, вскипевший вдруг во всех натруженных за последнее время жилах, сразу словно испарился. И наступило не только умиротворение. Он почувствовал, как грудь его, оттаивая, заполняется клокочущей радостью, как радость, переполняя всего, подступает к горлу.

— Да ты что… Ведь работа сделана… Как договорились… — тихо бормотал он, мучительно борясь с волнением, чтоб крановщик не заметил подступившие к глазам слезы. А тот — ни в какую, сует ему обратно десятку. Вадим же свое долдонит: — Не возьму, так не годится, надо по справедливости, как договорились…

И крановщик сказал:

Тогда поехали ко мне домой и на эту десятку отметим окончание твоего доброго дела.

Когда отъезжали, крановщик притормозил, оба оглянулись на обелиск. К клумбе со сверкающим в вечерних лучах солнца планером подходили люди, уже собралась толпа. Планер тихо поворачивался, отслеживая легкое дуновение бриза.

— Красиво? — взглянул на Вадима крановщик.

Кажется, недурно, — кивнул с напускной серьезностью Вадим, чувствуя, как учащенно бьется сердце.

На следующее утро, когда крановщик по пути на работу подвез Вадима к мастерским, он напомнил о вечернем их разговоре:

— Ты ж, Вадим, побожись, что шумнешь, когда нужна будет помощь там, па Горе, где будет сооружаться основной обелиск в честь пятидесятилетия советского планеризма. Всех шоферов-корешей подниму, чтоб мигом все сделать, и землеройку пригоним…

— Да у меня там яма уже почти готова, — ответил Вадим.

— Нет, нет, ты шумни, не стесняйся, все мигом сладим’ На этом и расстались.

В обеденный перерыв Вадим не выдержал — побежал на турбазу посмотреть, как там себя чувствует планер. Уже издали увидел, что все на месте, все хорошо, и вокруг толпятся люди. И тут к нему подошла какая-то женщина и сказала, что его спрашивал, искал везде Олег Константинович Антонов.

С генеральным конструктором Антоновым, отдыхавшим в те дни в Коктебеле, Янусов увиделся здесь же, у обелиска. Олег Константинович высказал Вадиму свое восхищение его трудом и упорством:

— Я знаю, что вы там, на Горе, готовите место к цементированию основания под постамент, а позже хотите перевезти отсюда планер на место основного обелиска. Но хочу просить вас убедительно, и вы мне обещайте: больше ничего там не делайте!.. Вы достаточно сделали и показали всем нам, как и что может сделать человек, если вдохновенно верит в свое дело, если знает, что дело его необходимо людям. Всем нам, и мне в том числе, в глаза вам смотреть теперь стыдно… Но заверяю вас, что через неделю на том месте, где вы наметили, будет стоять подобный этому, более основательный обелиск в честь 50-летия советского планеризма

Через два дня, когда Вадим работал у тисков в совхозной мастерской, кто-то из рабочих сказал:

— Погляди-ка, Янусов, там, на Горе, где ты все копошился, работает землеройная машина!..

Вадим вышел и глянул на Гору. В самом деле, там трудились какие-то люди. Подумалось: «Неужели прибыли с киевского завода от Антонова?»

Когда о« к вечеру возвращался по шоссе домой, его обогнали два автофургона: притормозив, спросили, как проехать на турбазу.

— Вы от Антонова? — в свою очередь, поинтересовался Вадим.

— А вы его знаете?

— Еще бы…

— Вот приехали целой бригадой. Садитесь, подвезем.

— Это вы работали там, на Горе?

— Мы… По заданию Олега Константиновича, — через неделю чтобы обелиск стоял на месте. Вы ведь знаете, это место является колыбелью советского планеризма…

Вадим улыбнулся:

Мне ли не знать.

Наутро, только принялись за работу в совхозной мастерской, услышали треск подкатившего мотоцикла. Выглянув в окно, Вадим увидел желтую коляску. Через минуту ему представился капитан милиции, сказал, что его вызывают в Феодосию, что специально прислали за ним.

С чувством некоторого беспокойства Вадим сел в коляску. Через полчаса подкатили к Феодосийском} горкому партии.

Когда Вадим вошел в приемную первого секретаря горкома, тот как раз открыл дверь и, увидев его, спросил:

— Вы, верно, и есть Вадим Янусов?.. Так заходите и позвольте представиться: Обелов.

Внимательно вглядываясь в лицо Вадима с чуть уловимой, а в общем-то доброй улыбкой, первый секретарь пожал его руку и пригласил садиться.

Вадим решил, что лучше уж самому, не дожидаясь приглашения, объяснить допущенное самоуправство, поэтому торопливо заговорил о том, что в сентябре исполняется пятьдесят лет советскому планеризму, что гора Уз>н-Сырт — историческое место, что он, Янусов, проявив инициативу с обелиском, думал лишь о том, как ознаменовать, увековечить в памяти это замечательное место, подготовить сюрприз к приезду сюда ветеранов-планеристов на свой праздник…

Обелов с улыбкой перебил его:

— Не торопитесь, говорите спокойно, я все это знаю… Почему же вы не обратились к нам за помощью?,. Интересный вы человечина!.. Вам бы не пришлось столько работать по ночам!

Через несколько мину! к их разговор; подключился вошедший в кабинет известный летчик-испытатель и воздушный спортсмен Всеволод Виницкий, и они стали обсуждать во всех деталях план проведения юбилейного празднества на горе Узун-Сырт.

Утвердили провести праздник 9 сентября 1973 года.

Надо сказать, что устроители, а ими были партийные и советские руководители города Феодосии и активисты планерного спорта, и не предполагали, что полувековой юбилей советского безмоторного летания в Коктебеле вызовет такой интерес местного населения и отдыхающих. Накануне о предстоящем празднике по радио объявили, с вертолета разбрасывали листовки с приглашением на Гору. Но кто мог думать, что чуть ли не с рассвета в тот воскресный день начнется настоящее паломничество: по всем дорогам и тропам, ведущим к Горе — из Старого Крыма, из Коктебеля, из Шебетовки, из Судака, из Феодосии и многих окрестных совхозов и колхозов, — нескончаемой вереницей потянулся народ. Дул небольшой северный ветер; пыль, поднимаемая колесами машин и ногами пешеходов и сдуваемая в сторону, делала приметным это шествие за многие километры. Это так пронзительно напомнило то давно ушедшее время, когда здесь каждую осень открывались очередные планерные слеты. Так же по всем тропам на Узун-Сырт в день открытия слета двигались люди, и легкая пыль вздымалась лептой на всем протяжении шестикилометровой полоской по верху Горы. Автомобилей тогда было мало, и люди все больше добирались сюда пешком. Приезжали и на мажарах — длинных крымских телегах, запряженных парой лошадей. Настроение у всех было радостное. Да и неудивительно: авиация тогда воистину была любимым детищем народа! И планеризм, при нашей тогда еще технической отсталости, нехватке моторов, дал изумительную возможность рабоче-крестьянской молодежи овладевать искусством летания на безмоторных крыльях, используя бесплатную энергию здешних ветров. И с каждым годом юность обретала здесь летное мастерство, рад; я страну мировыми рекордами Вместе с тем планеризм стал и великолепной самодеятельной творческой лабораторией для выявления и подготовки талантливых творцов авиационной техники… Ну как не вспомнить Сергея Владимировича Ильюшина, Олега Константиновича Антонова, Александра Сергеевича Яковлева, Сергея Павловича Королева — ведь они во многом обязаны своим становлением именно Коктебелю, горе Узун-Сырт… Здесь начинался их путь к всемирной славе!

Казалось, кто вспомнит теперь время коктебельских авиационных триумфов?.. А настал юбилейный день 9 сентября 1973 года — и опять великое паломничество людей, идущие в Гору на праздник! Правда, теперь все больше пылят нескончаемой вереницей автомобили… Но много и пеших. Кое-кто из них и с посохом в руке, как некогда хаживал здесь Максимилиан Волошин. И, глядя на них, я не удержался —• спросил:

— Откуда в вас, нынешних, это стремление тащиться ввысь, на Гору?..

И вот что услышал в ответ:

— Хоть парой этих пыльных сандалий хочу приобщиться к крыл этой легенде Коктебеля!..

— Не стара ли легенда?.. Уж тут, поди, так не летают?

— Э, почтеннейший!.. Легенды — как лучшее виноградное вино — чем старее, тем прекраснее и дороже людям!

К двенадцати часам народу на Горе собралось тысяч 35— 40! Вертолет опустился на площадку перед трибуной, окруженной многотысячной толпой ярко одетых, празднично настроенных людей, и из него вышли пятнадцать пионеров советского планеризма: Константин Константинович Арцеулов, Леонид Григорьевич Минов, Владислав Константинович Грибовский, Сергей Николаевич Анохин, Михаил Клавдиевич Тихонравов… Прилетевших приветствовали восторженными криками, со всех сторон тянулись к ним руки с цветами. Молодежь требовала автографов, просила расписаться на платках, и поясах, на корочках студенческих билетов…

Первооткрывателю Коктебеля для парящих полетов, одному из первых авиаторов России, выдающемуся летчику-испытателю, художнику и внуку художника Ивана Константиновича Айвазовского — Константину Константиновичу Арцеулову уже тогда было за восемьдесят. Но в силу того, что ему всегда было чуждо состояние человека, у которого «все в прошлом», Константина Константиновича никак нельзя было назвать стариком. Просветленный, обаятельный, с молодым задором в глазах, он заговорил негромко, безупречно ясно, как и подобает интеллигенту в самом высоком понимании этого слова.

— Пятьдесят лет назад, поздней осенью 1923 года, из Москвы в Крым отправился эшелон с необычным грузом — планерами. В теплушке ехали окрыленные мечтой о полетах на самодельных крыльях молодые энтузиасты: слушатель Академии воздушного флота Сергей Ильюшин, инженеры Владимир Пышнов и Михаил Тихонравов, студенты Высшего Технического училища — Сергей Люшин и Игорь Толстых, еще совсем юный планерист Александр Яковлев и уже построивший несколько крылатых машин, причем впервые в мире — бесхвостых, — Борис Черановский.

1 ноября 1923 года, в полдень, здесь, на горе Узун-Сырт, был поднят флаг Первых всесоюзных планерных испытаний. После кратких приветствий техническая комиссия приступила к осмотру и испытаниям на прочность. Испытания проводились по способу, предложенному председателем Техкома профессором ЦАГИ Б. П. Ветчинкиным.. Планер, поддерживаемый в узлах крепления несущих расчалок, нагружался до перегрузки 2,5, и, если выдерживал такое испытание, его допускали к балансировочным полетам с небольших пологих склонов…

Полеты начались 3 ноября. Их открыл летчик Леонид Юнгмеистер на «Буревестнике». Вначале выполнялись только планирующие полеты продолжительностью не более трех минут. Но 15 ноября Леонид Юнгмеистер, обладавший смелостью и настойчивостью, стартовал на планере Арцеулова А-5 с крутого южного склона. Оказавшись в воздухе, он не стал планировать, как обычно, по прямой, а, сделав разворот, полетел вдоль склона. Высота не терялась. Он развернулся и стал возвращаться к месту старта.

— Над нами, — продолжал Арцеулов, — он прошел на высоте нескольких десятков метров. Все бывшие на Горе, увидев, что парящий планер бесшумно поднимается вверх, пришли в неописуемый восторг: кричали, махали руками, подбрасывали шапки, всячески проявляли радость. А пилот продолжал летать восьмерками, забравшись уже на сто метров над местом взлета. 41 минуту 10 секунд Юнгмеистер провел в воздухе, а затем спланировал в долину.

В последний день испытаний, 18 ноября, Леонид Александрович Юнгмеистер превзошел свой предыдущий результат. Он продержался в воздухе 1 час 2 минуты и 30 секунд. Этим полетом был установлен первый советский рекорд продолжительности парения…

Воодушевленная всем виденным, узнанным и услышанным, молодежь, разъехавшись по местам, энергично принялась за работу в кружках. В следующем году на вторые испытания было представлено уже пятьдесят планеров самых разнообразных конструкций.

Гора Узун-Сырт превратилась в центр планерного дела. В 1931 году на ее вершине возникла Центральная Высшая планерная школа, ставшая кузницей летных кадров… Росли достижения пилотов-парителей. Они стали парить под облаками, используя подоблачные восходящие потоки, пролетая все большие расстояния. Много славных имен можно было бы здесь назвать. Многие из планеристов-парителей стали известными летчиками-испытателями, учеными и знаменитыми констрикторами… Планеризм оказался прекраснейшей школой нравственного воспитания молодых людей и увлекательной, романтически захватывающей подготовки из них преданных, влюбленных в авиацию летающих людей.

Праздник 50-летия советского планеризма на Горе развернулся показательными полетами на планерах разной конструкции, на акробатических самолетах, красочными парашютными прыжками. И завершился торжественным открытием памятного крылатого обелиска.

С тех пор всякий путник, приезжающий в Коктебель, нет-нет и взглянет на этот обелиск… А может быть, и спросит себя: «Ну а я?.. Хватило бы во мне отваги, чтобы взвиться над этой легендарной Горой и гордо парить часами, как парят здесь орлы, поднимаясь в синь выше Карадага, испытывая великую радость от своей причастности к крылатой крымской легенде?!

Игорь Шелест.

«ЛЕЧЕ ЗА МЕЧТОЙ»

Повествование, навеянное хроникой

Опытного аэродрома.

Москва, «Молодая Гвария», 1989 г.

Предыдущий:

Следующий: