Риооиааъ

I

(Риооиааъ).

(о О Н Ч А Н I е) ‘),

VI.

Пріѣхали на ст. Ворожбу. Красивое вокзальное зданіе стоить на значительномъ отлогомъ холмѣ. Съ платформы вокзала видно далеко, далеко… Въ широконъ раздольномъ про- сторѣ зеленѣющихъ полей видно тутъ много селъ и деревень, тонущихъ въ садахъ; а дальше пошли лѣса, потомъ — опять поля… Вотъ тамъ за полями и лѣсами на горизонтѣ, въ синевѣ, виднѣется не то мѣстечко, не то городъ… Кто его разберетъ?

Дядько любовался картиной всё время стоянки поѣзда и разспрашивалъ меня, какъ звать то или другое село, какой это уѣздъ, и какая тутъ идетъ рѣка, и есть ди въ ней рыба? По- нятво, что я далеко не на всѣ вопросы могъ дать удовлетворительный отвѣтъ; но замѣчательно, что до Ворожбы дядько совершенно почти не выходилъ изъ „машины» и не интересовался…

Онъ перемѣнился: сдѣлался сосредоточеннѣе и молчаливѣе. Близость родины дѣйствовала на него возбуждающимъ образомъ и въ тоже время набрасывала на него печать сдержанности и молчаливости. Онъ теперь болѣе наблюдалъ, думалт, и сообра- жалъ… и даже какъ будто стыдился своей прежней болтливости

*) Си. „КіевцЕ. Стар». 1895 г., № 11.

и шутливости. Онъ сталъ серьезенъ и на предлагаемые ему вопросы отвѣчалъ кратко.

Мѣсто его оставалось пустое. Онъ съ своимъ узломъ окончательно переселился къ окну для наблюденія.

—Замѣчательный старикъ, говорили въ вагонѣ, всё время стоить…

—Родину почуялъ и сѣсть не хочетъ… интересуется все…

Дядько слышалъ замѣчанія на свой счетъ, но не оглядывался. Ему пріятно было, что онъ своимъ исключительнымъ поведеніемъ обращаетъ общее вниманіе публики. Онъ былъ радъ и еще больше погрузился въ созерцавіе.

На одной изъ станцій сѣлъ малороссъ, съ виду не то приказчикъ, не то писарь. Узнавши, что дядько ѣдетъ изъ Сибири на Волынь, онъ принялся, по обычаю всѣхъ своихъ соотчичей, въ минуту вынужденной праздности говорить по адресу дядька разныя полушутливыя замѣчанія.

—Але у дядька чоботы настоящои Пеньковскои роботы… Оце дыво: прожывъ чоловикъ двадцять симъ литъ, а на ему хоть бы що зминылося… и свытка, и поясъ и шапка… все таке, що сказавъ бы въ Еонотони на ярмарци купывъ.

Дядько ничего не сказалъ въ слухъ; но мнѣ было слышно, какъ онъ процѣдилъ въ полъ-голоса: „а на тоби, голодранцю, все переминылося, хочь ты и завше въ Конотопи буваешь на ярмарци».

—А почимъ дядько тютюаь куповавъ? не прекращалъ своихъ вамѣчаній тотъ. Котикъ стоялъ у окна и курилъ. Дымъ вѣтромъ относился въ вагонъ. Може то японскій? Чи багато везете его въ Пеньково? Дядьку?

Видя, что дядько упорно молчитъ,—прикащикъ пересталъ дѣлать замѣчанія.

Въ Нѣжинѣ дядько обратилъ вниманіе на кухіолы церквей и колоколенъ, выглядывавшихъ невдалекѣ отъ вокзала среди садовъ и зелени.

—То Кіевь? спросилъ онъ, тревожно указывая на церкви и держась за узлы.

—Ни, ще далеко до Кіева.

ДЯДЬКО-ЗЕНЛЯКЪ.

—Нанычъ скажуть, колы буде Кіевъ?

—Скажу… ще не хутко.

—А я думавъ, що Кіевъ.

—А дядько въ Кіевѣ не буде останавливаться?

—А якъ — же можно?! Треба.. треба статы на дня три, або й чотыри. Треба Богу помолытыся, подзинковаты, що Господь Богъ сподобывъ… Тамъ, кажуть, святы пещеры… А якъ-же, треба… О, теперь… теперь…

И вдругъ, не выдержавши, старикь бросился безъ всякой видимой причины обнимать перваго попавшагося ему подъ руки. Крѣпкими своими руками обхватилъ онъ сидѣвшаго ближе къ нему какого-то крестьянина тоже малоросса… и повисъ на нѣ- сколько секунд’ь. Тому видно не ѳсобенно нріятно было такое ^езпричинное изліяніе чувствъ, и онъ старался освободиться отъ объятій.

—Что, что такое? кинулись всѣ въ вагонѣ.

Но растроганный старикъ не могъ сказать ни слова отъ данившаго его волненія. Возбужденный, стоялъ онъ во весь свой ростъ, какъ-то кисло улыбаясь; на рѣсницахъ у него дрожала слеза… Выраженіе лица его словно говорило: „судите, какъ хотите… а я не могу… Мнѣ хочется Обнять кого-нибудь… обнять крѣпко, щиро, хотя бы это и непріятно было тому, кого я обнимаю».

—Не выдержалъ старый…

—Запевне… стильки литъ не бачивши своихъ… Плаче…

Онъ снова уткнулся въ окно и какъ бы вытиралъ слеэу.

Ему немножко, кажется, стыдно было, совѣстно отъ несдержанности. Онъ что-то такое шепталъ про себя и ковырялъ пальцами въ углу оконной рамы. Должно быть онъ думалъ: „кри- пывся, крипывся всю дорогу, а пидъ кинець таки не вытры- мавъ… роскисъ, якъ дурень якій… Воно-то певне ничого… але все таки якось ніяково… Ну, тай щожъ, що я его поцилу- вавъ?!. Не вытримавъ».

Да и въ самомъ дѣлѣ, развѣ можно было „вытримать“, когда послѣ двадцатисемилѣтней разлуки съ своими, послѣ столь продолжительнаго пребыванія въ Сибири, ему опять дали

4*возможность видѣть родину? Предъ нимъ опять открылись знакомых картины родной жизни, хотя эти картины онъ видѣлъ собственно первый разъ. Но онѣ знакомы были ему духомъ… Онъ уже изъ вагоннаго окна видѣлъ „били хаты зъ сояшны- ками и тютюномъ въ городи… и волы въ ярми, и обмазаннаго Богъ знае въ що воза, и хозяина коло воза, такого-жъ обдри- панваго, якъ визъ, и бабу въ конопляхъ»… Ему такъ и хотѣ- лось полетѣть, выпрыгнуть изъ окна и спросить мужика, „чи багато въ его поля“? а бабу—„почимъ продавала тальку прошлу зиму?“ Его приковало къ окну. Онъ уже жилъ той жизнью, которая тамъ, за окномъ, среди полей и обильныхъ урожаемъ огородовъ… и только необходимость заставила его оставаться въ душномъ вагонѣ.

Поѣздъ вошелъ въ нриднѣпровскій лѣсъ… Громыхая и слегка покачиваясь изъ стороны въ сторону, летѣлъ онъ по слегка наклонному, отлогому пути; и его грохоты, и свистки отдавались далеко въ густомъ лѣсу, широко раскинувшемуся по теченію Днѣпра. Онъ безпрерывно свисталъ, и эти свистки отдавались какъ — то отчетливѣе и гуще… Словно — бы раньше поѣздъ совсѣмъ такъ и не свистѣлъ. Его будто рвало, будто хотѣлось ему скорѣе вылетѣть изъ лѣсу… и онъ въ нетериѣніи работалъ колесами сильнѣе и сильаѣе. Только мостъ на Днѣпрѣ нѣсколько сдержалъ егоэнергію, и, вакъ-бы’съ неудовольствіемъ уменыпивъ свой ходъ, поѣздъ медленно вступилъ въ желѣзную шахту днѣпровскаго моста… Громадная желѣзная рѣшетка медленно мигала передъ глазами, чередуясь время отъ времени съ крѣпвими желѣзными устоями, связывавшими рѣшетку.

—Отъ тутъ пеіше желиза та камня пишло не доведы Боже… певне, не една тысяча пудивъ, сказалъ дядько, глядя поверхъ головъ столпившихся у окна пассажировъ. Всѣ прильнули къ окнамъ. Широкая, оживленная рѣка плескала внизу свои волны. Впереди открывалось большое водное пространство… А влѣво, на высокихъ кіевскихъ горахъ высилась кіево-печерская лавра, горя на солнцѣ своими позолоченными главами. Множество церквей и разныхъ построекъ ютились по холмамь и долинамъ горъ, размытыхъ кой-гдѣ оврагами, ущельями и усѣян- ныхъ садани… А надъ всѣмъ этимъ царственно возвышалась грандіозная колокольня, представляющая лучшее сочетаніе архитектурная изящества и прочности.

Я слѣдилъ за впечатлѣніями дядька. Онъ давно снялъ шапку и съ слегка раекрытымъ ртомъ и болѣе обыкновеннаго раздвинутыми глазами наблюдалъ… Что онъ скажетъ? Наши взгляды встрѣтились.

Я думаю, тутъ на Днипри рыбына бувае… сказалъ онъ,

нак (ъ словно угадывая, что я жду отъ него слова. Але трудно ей тута зачепыты!.. О, що трудно-то трудно… Ой, ды- виться-но вы (онъ взялъ стоявшаго предъ нимъ пассажира за плечо),—яка тута выспа… Чи то що року така бувае? чи може іи зносыть?.. Скажитъ-но вы мени, якимъ способомъ тутъ рыбу можно зловыты? бо невода тутъ я думаю, не можна затяг- нуть… Га?

Но вопросы дядька остались безъ отвѣта.

Въ послѣднемъ нролетѣ сильно рвануло вагоны… Мостъ миновалъ и поѣздъ, пыхтя какъ-бы въ нетерпѣніи и досадѣ на встрѣчающіяся препятствія, сталъ подниматься по извилистому пути на кіевскія горы, ежеминутно оглашая окрестности свистками.

Дядько давно уже сложилъ всѣ свои узлы и приготовился къ выходу. Еще двѣ остановки на кіевскихъ второстепенныхъ вокзалахъ… Дядько порывался идти. Но его останавливали, говоря, что это еще не та станція…

Запестрѣлъ на горѣ Владимірскій Соборъ.

—Це Лавра тежъ?

—Ни, тутъ една тильки Лавра, що була… а це соборъ.

Поѣздъ остановился. Ѳедоръ Котикъ сошелъ на платформу

•съ благоговѣніемъ безъ шапки… Его то и дѣло толкали, прося идти скорѣе и не задерживать пассажировъ своими узлами. Но дядько молчалъ и медленно подвигался впередъ, не обращая вниманія на толчки и пинки, которыми, угощали его сзади.

—Хвалыты Бога, теперъ мижъ своимы… сказалъ онъ, стоя какъ вчера на московскомъ вокзалѣ среди пассажировъ, на платформѣ. Какъ и тогда, онь быдъ выше головою многихъ…

Его узлы валялись въ ногахъ, но онъ на нихъ меньше теперь, обращалъ вниманія. Теперь это было для него какъ-бы второстепенное. Онъ даже забылъ и про свои амурскіе гачки и гла~ зѣлъ по сторонамъ.

—Ну, бувайте здоровы! обратился я къ Котику.

—Бувайте здоровы!

—Дай Боже счастлыво добратыся до дому… та добре життя!… Щобъ вамъ завше рыба ловылася!

—Спасыби за щире слово! И вамъ всего доброго.

—Та глядить-но свои вещи, бо щобъ часамы не вкралы… Туты часамы трапляется: чоловика зовсимъ обикрадуть.

—Ни, ни, Боже бороны… Дай Боже вамъ всего…

—Сторонись, старикъ, куда лѣзешь? крикнулъ на него багажный съ ношей на спинѣ… И, не докончивъ своихъ благо- желаній, Котикъ пошелъ къ своимъ вещамъ, сторонясь „каз- нивъ“, отъ которыхъ, по его убѣжденію, теперь нигдѣ нельзя было скрыться.

VII.

„Замѣчательный старикъ», думалъ я, оставаясь довольш> продолжительное время подъ впечатлѣніемъ новаго знакомства и перебирая въ своей памяти разговоры съ Котикомъ. Главное, что поражало въ немъ—это его надежды… Онъ жилъ однѣми надеждами. Надежды сопровождали его въ Сибирь, поддерживали его двадцатисемилѣтнее пребываніе въ Сибири и, нако- нецъ, возвращали его обратно, на родину… Онъ ѣхалъ на Волынь съ цѣлымъ роемъ надеждъ, которыя питали въ немъ возможность самыхъ неосуществимыхъ предпріятій. Онъ мечталъ о рыбной ловлѣ въ такихъ размѣрахъ, которымъ вовсе не могла отвѣчать дѣйствительность… Это былъ идеалистъ, жившій розо- вымъ будущимъ, не смотря на свои семьдесятъ три года, и мечтавшій о своихъ будущихъ планахъ съ жаромъ двадцатилѣтняго юноши. Мечты отдаляли его отъ дѣйствительности, но онъ не замѣчалъ этого, и хорошо извѣстная ему Волынь представилась теперь въ его воображеніи совсѣмъ другою, чѣмъ она была на самомъ дѣлѣ, въ дѣйствительности. Живя мечтами и надеждами, онъ создалъ свою Волынь и, возвращаясь на родину, онъ серьезно былъ убѣжденъ, что возвращается въ тотъ именно край, который создался въ его представленіи. Любовь къ родинѣ имѣла руководящую роль въ созданіи этого иредставленія.—Онъ напоминалъ дитя—но жизнерадостности и воспріимчивости вие-г чатлѣній. Какъ дитя, онъ интересовался всѣмъ, что было близко ему… Болтая безъ умолку о своей Волыни на чужой сторонѣ, онъ разсказами замѣнялъ для себя дѣйствительность; а когда подошла сама дѣйствительность съ своими жизненными впечат- лѣніями, онъ умолкъ и весь превратился въ зрѣніе, стоя у ва- гоннаг’о окна. Эта жизнерадостность и жизнь надеждами молодила старика, задерживала вліяніе на него времени, и ст&рикъ, при своихъ 7В годахъ, казался гораздо моложе. Ему можно било дать 45—50 лѣтъ.

Старика ждали разочарованія. Это было ясно. Я мысленно старался представить себѣ, какъ разочаруется Ѳедоръ Котикъ, вернувшись на родину въ свое Пеньково и найдя многое совершенно несоотвѣтствующимъ тому, о чемъ онъ такъ возбужденно мечталъ.

Я не ошибся. Разочарованіе началось у него съ Кіева.

По обстоятельствамъ, я долженъ былъ пробыть въ Кіевѣ нѣсколько дней. Случилось мнѣ быть въ Лаврѣ. Былъ празд- никъ. Въ Лаврѣ было людно. Медленно, группами ходили усталые богомольцы по лаврскимъ церквамъ, галлереямъ и пеще- рамъ съ тою молчаливою сосредоточенностью и какъ бы торжественностью, которая всегда характеризуетъ отношеніе простого русскаго народа къ своей національной святынѣ.

Проходя мимо лаврскихъ столовыхъ, гдѣ постоянно толпится много народа по праздникамъ, я замѣтилъ подъ деревомъ не вдалекѣ отъ будки, гдѣ монахъ продавалъ квасъ, дядька… Да, это онъ: мрачный, невеселый, видно усталый, сидитъ на лавочкѣ подъ деревомъ и о чемъ то думаетъ. Я подошелъ къ нему. Онъ улыбнулся.

—Ось такъ сыжу, спочиваю—сказалъ онъ, отодвигаясь и давая мнѣ мѣсто.—Намолылыся?

—Эге… Маты Божая, яке тутъ мисце?! Свильки тутъ святыхъ!

—Въ пещерахъ булы?

—Бувъ, поклонявся святымъ мощамъ, молывся щиро, що Господь Богъ сподобывъ до Кіева добратыся… Онъ хотѣлъ еще что-то такое сказать, но замолкъ. Онъ былъ не въ духѣ. Не- расположеніе духа явно сказывалось у него на лицѣ, всегда подвижномъ и отражающемъ на себѣ всявія настроенія…

—Невжежъ-то тамъ въ тыхъ пещерахъ святыи жилы? спросилъ онъ, сохраняя прежнее выраженіе лица.

—Жилы.

—И на свитъ не выходылы?

—Булы тави, що и не выходылы. Або що?

—Все молылыся? всю свою жизнь?

—Эге.

Онъ покивалъ головой и задумался.

—Або що?—спросилъ я.

—Ничого, то я такъ соби, значится, миркую… Ще я хтивъ спытаты: зъ якихъ мистъ воны булы, тыи святыи? чи ту- тейшіи, чи може здалека?—спросилъ онъ, нѣскольво оживляясь.

—Булы и тутейшіи, а билыпъ тавихъ, що здалека по- прыходылы… А що дядька тавъ цикавыть?

—Ничого, то я миркую все нибы такъ. Що то значыть святый чоловикъ? Ось напрыкладъ, скажемъ, я бувъ въ Сибири: то мене тавъ и вортило все время додому, а въ мене все було и хата, и худобы на, и ваваловъ земли… И все таки вортило… А святый чоловикъ ось въ чому живъ—въ пещери, де наветь повернуться не можна и ничого въ его не було—ни ха- тыны людьскои, ни худобы… и его не вортило до дому, бо винъ — святый. Въ его и систы наветь не було на чому по- людски, не то що… Святы люде!

Онъ замолкъ, свѣсилъ голову на грудь и какъ бы зажму- рилъ глаза. Кавія-то новыя морщины пробѣгали у него по лицу. Иногда онъ отврывалъ глаза и тупо глядѣлъ въ заборъ. Казалось, вотъ-вотъ онъ заплачетъ.

—Чи дядько здоровъ, чи ни? бо щось невеселый—спросилъ а.

—Ни… зовсимъ здоровый… але… въ мене гроши вкральг, хо я трошки сумный ставъ.

—Колы вкралы? де?

—Ось тутъ вже, въ Лаври. Я вамъ роскажу. Якъ я прый- шовъ сюды, то першимъ диломъ пишовъ по святымъ Богу мо- лыться… Помолившись, значится, треба Котыку поисты трохи. Ось я пишовъ сюды (онъ указалъ на домъ, гдѣ помещалась народная столовая). Тамъ спытавъ соби обидаты, то мени далы борщу и рыбины… Отъ я смачно соби поивъ трохи тай розба- лакався звычайно зъ людьми, що обидалы зо мною, розсказувавъ имъ про свое життя въ Сибири, про китайцивъ…

—И гачки показувалы?

—А показувавъ… Але було въ мене въ шматыни завязаны рублрвъ сто-пятнадцать, що зложивъ я въ Сибири, думавъ додому ^занесты гостынця. Лежалы воны въ торбыни недалечко отъ гачвивъ. Поки я росказувавъ та показувавъ, жулыки и пид- гледилы де що лежить… Отъ я балакавъ та балакавъ, багато- багато людей було, сдухалы мене… Потымъ пишовъ въ соборъ Богу молытыся, ставъ за стовпомъ тай молюся, положивши коло себе торбыну. Людей, правда, багато було: тиснота була велыка… Отъ, помолывшись, думаю, треба вже йты… Колы я до торбы— цапъ,—а вона розвязана… Такъ въ мене ось тутъ и застукало (онъ указалъ на грудь)… Я до мотузка зъ грошима, а его вже чортъ-ма. Такъ и згинулы. Я заразъ зъ церквы на цвинтарь, ставъ разглядаты свою торбу… ничого… все на свому мисти лежить: и хлибъ, и паспортъ, и гачки, и одежина—тильки грошей нема. Отъ якъ бачите… Ну, ну… Оце то ввявъ! такъ, якъ нибы самъ положи въ!..

Удивлялся старикъ, вертя головой во всѣ стороны.

—Я думаю такъ, що поки я молывся Богу, воны и обикралы мене.

—Щожъ у васъ теперь зовсимъ грошей нема?

—Ни, ще е трохи, бо бачте (онъ обернулся кругомъ, не подслушивает* ли его кто — нибудь. Убѣдившись, что никого по близости нѣтъ, онъ продолжалъ въ полъ-голоса, ежеминутна оборачиваясь), въ мене ще въ шапци зашиты гроши, рубливъ зъ двадцать… то ще е… але тыи то пропалы зовсимъ. Шапку я стережу теперъ добре. Але, знаете що? Оглядавъ я тоди, якъ укралы въ мене гроши, свою шапку, дывлюсь, въ ней по шви— нибы якъ ножичками розризано… Оце дывиться-но!

Онъ снялъ четыреуголку и показалъ мѣсто гдѣ было раз- рѣзано…

—То, якъ бачите, счастя ще мое, що винъ не зъ того кинця почавъ ризаты, тай ошпетывси, дулю зъивъ… А якъ бы не дурень бувъ да зъ другого боку помоцювавъ, то кепсько пришлося-бъ Ѳедьку Котыку; тра було-бъ теперъ пидъ викнамы ходыты, та хлиба за Бога прохаты. Эге…

Во время разговора мимо насъ по дорожкѣ проходили монахи и послушники. Старикъ съ почтеніемъ каждый разъ вста- валъ, отдавалъ имъ низкій поклонъ и у нѣкоторыхъ, которые казались ему поважнѣе, цѣловалъ руку.

—Що-жъ вы никому не говорылы про свою пропажу?

—А кому тутечка скажешь? Пидійшовъ я бувъ до того монаха, що свички продае въ церкви. „Такъ и такъ, кажу, батюшка, гроши въ мене пропалы»—„А свильки?» пытае.—Сто и пятнадцать рубливъ», кажу. То щожъ винъ, думаете, сказавъ А?.. Винъ сказавъ… Перше засміявся, а потимъ сказавъ… „Дуракъ ты, каже, та на що-жъ ты, дуракъ, носышъ стильки грошей; подиломъ тоби, дураку, каже»… Такъ и сказавъ. Наветь не спытався,—хто я такій, звиткиль я иду; хочь бы узнавъ, що я за чоловикъ?

Дядьку было особенно обидно не столько то, что монахъ не принялъ участія въ его горѣ, сколько то, что онъ какъ бы не обратилъ на него вниманія, не разспросилъ, кто онъ, откуда идетъ?.. Вездѣ его спрашивали, въ вагонѣ проходу не давали отъ разспросовъ, такъ что Котикъ не успѣвалъ отвѣчать… а теперь на него даже не смотрятъ. Въ громадной толпѣ, сошедшейся въ Лаврѣ, онъ былъ совершенно незамѣтенъ. Это было для него обидно… Онъ былъ такъ простодушно общителенъ, готовъ былъ каждому до подробностей всё разсвазывать о себѣ, а его даже не удостоиваютъ отвѣтомъ, подтруни ваютъ надъ нимъ въ горѣ, обзываютъ дуракомъ…

—Слухайте-но, може ваши гроши нропалы ще въ вагони, на машыни, якъ ихалы?

Котикъ отрицательно покачалъ головой.

—Ни, не може буты, бо ще на вокзали я дывывся въ торбу: гроши лежалы… Ни, що вже тута… тутейшіи мазурики.—Ой, дывится но, хто це йде?! чи не архіерей?

Площадь переходилъ наискось отъ столовой въ адресному столу вакой-то толстый монахъ съ наперстнымъ крестомъ и огромной бородой. Дядько тотчасъ-же выправился и отвѣсилъ монаху низкій поклонъ. Онъ очень удивился, что это не архіерей.

—Я ще не бачивъ архіерея. Колыбъ Господь Богъ

сподобывѴ

—Певне въ недилю тутъ буде служиты архіерей. Пождить до недили, то и зобачите…

—Ни, не можна мени до недили буты; боюсь… ще зовсимъ мене тута обикрадуть. А я ще наветь гостынцивъ хотивъ своимъ внукамъ купыты въ Кіеви… а теперь вже не можна… купывъ тильки хрестыки срибны. Ось воны (онъ не утерпѣлъ и, не смотря на мои просьбы оставить увелъ, развязалъ его и показалъ въ узелкѣ маленысіе, двадцати-копѣечные, крестики). А теперь вже все пропало, вся моя праця пропала.

Онъ минуту помолчалъ.

—Знаете, що я вамъ скажу, обратился онъ ко мнѣ: я думаю, що мене самъ Богъ покаравъ.

—За що?

—А ось за що. Я якъ выходывъ зъ Сибири, то давъ соби таке намиренье, значить: що якъ тильки прыйду въ Кіевъ, то, дякуючи Богу, поставлю свичокъ Божій Маты на пять рубливъ. А якъ прыйшовъ, то, знаете, щось мени все въ ухо говорыть: „не ставъ свичокъ, не ставъ… Ты стильки трудывся“… Що не хочу я ставыты свичокъ на пять рубливъ, такъ заразъ мени щось и говорыть на ухо: „пожды, Ѳедьку, пожды трохи“… Ось, я ждавъ, ждавъ, та и дождався тепереньви…И онъ, сложи въ руки долоня къ долонѣ, положилъ ихъ межъ колѣня и самъ, склонившись головой и глядя на дорожку, кивалъ головой, медленно говоря:

—Дож-дав-ся те-пе-рень-ки… Эге… Ѳедоръ Котыкъ ро- зумный, а Богъ (онъ иоднялъ глаза по направленью собора) ще розумнійшій. По-диломъ, щобъ не бувъ такій хитрый та ро- зумный дуже.

Я слегка протестовалъ противъ этой мысли, но Котикъ оборвалъ меня замѣчаніемъ.

—Ни, Богъ таки хтивъ мене наказать, бо въ мене гроши въ сам&й церкви вкралы… Колы-бъ ще на улыци, то друге дило, а то, бачите, въ самій церкви, та ще и въ главній… Ни…

—А чому-бъ вамъ не заявыты полиціи, що гроши у васъ пропалы?

—Що?! по-ли-ціи… (Онъ схватился съ своего мѣста и при- вялъ удивленную поэу). Ось чи бачите оце все, що на мени… (Онъ взялъ себя за свитку и указалъ на уэелъ) Оце все от- дамъ—оно тильки абы зъ тымы полиціямы та казнами дала не маты. Досыть! Бже а мавъ зъ нымы дила, нехай ще други зъ нымы мають.

Ударилъ колоколъ къ вечернѣ.

Старикъ напалилъ на себя узлы и перекрестился.

—Треба йты… Теперь пійду въ тыи церквы. Ще я тамъ не бувъ. Онъ указалъ на дальнія пещеры.

—Бувайте здоровы, дядьку, да глядить свою шапку, щобъ не вкралы!

Больше я не видался въ Біевѣ съ Котивомъ.

ѴШ.

Прошло три года.

Я успѣлъ уже забыть о Котивѣ, но проѣждая, однажды, чрезъ деревню Пеньвово, вспамнилъ о своемъ старомъ знако- момъ, и мнѣ очень захотѣлось навѣстить его.

День былъ ненастный, осенній. Падалъ непрерывный, мелвій дождь изъ сѣрыхъ, низко нависшихъ надъ эемлей тучъ. Деревня

Пеньково, расположенная на небольшой прогалинѣ среди лѣса, гладѣла подъ дождемъ очень неприглядно. Рядъ низенькихъ избушекъ окаймлялъ грязную дорогу съ обѣихъ сторонъ. Избы были грязныя, черныя. Хозяйственныя постройки крестьянъ гля- дѣли сумрачно своими дырявыми, соломенными крышами. Бродили по грязи подъ дождемъ худыя коровы, а у подворотни визжали голодныя свиньи. Кой-гдѣ раздавался рѣзкій, крикливый голосъ бабы, загонявшей гусей… А у корчмы стоялъ, зѣвая во всю глотку, на порогѣ плотный Янкель, вылѣзшій изъ своей берлоги въ нижнемъ бѣльѣ и жилеткѣ посмотрѣть, кто ѣдетъ въ такую пору съ звонкомъ. Янкель былъ любопытенъ. Отъ него не скрывался ни одинъ путешественникъ, проѣзжавшій чрезъ село. Картина была грустная, не веселая…

—Гдѣ тутъ Котикъ живетъ? спросилъ я у жида.

—А вамъ нащо Котикъ?! Ну?! Винъ живе тамъ… Друга хата зъ краю… Ну?! Нехай паничъ скажить, нащо Котикъ, може я знаю…

У воротъ указанной избы я встрѣтилъ не старую еще бабу. Высоко приткнувъ подолъ своей „спидныци» и держа въ рукахъ корыто съ кормомъ для свиней, она кричала во все горло на все Пеньково и даже далѣе…

—Чке, чке, чке, чке-е!..

На звакомый призывъ бѣжали съ разныхъ сторонъ свиньи, еле вытаскивая ноги изъ грязи, и хрюкали… Я велѣлъ остановиться.

—Тутъ живетъ Котикъ?

—Якій? Чи Иванъ, чи… Недовольнымъ голосомъ переспросила „молодыдя».

—Ѳедоръ… (Зтарикъ…

—Тожъ воны вже вмерлы, рѣзко замѣтила хозяйка и продолжала кричать: „чке! чке! чке!“… Этимъ она давала понять, что не желаетъ разговаривать ни съ кѣмъ, даже съ паномъ, что ей не до того.

—Колы вмеръ Ѳедоръ?

—Вмерлы… Царство имъ небесное… вже давно… Чке! чке! чке!…

Свиньи подымали свои рыла къ корыту, которое все еще держала хозяйка, и немилосердно хрюкали. Дождь шелъ не переставая и заглушалъ разговоръ.

—Ще, позаторикъ… Эге… Чке, чке, чке!!. Бмерлы.

Она поставила корыто. Свиньи ринулись туда головами.

—Скажить вы мени, зъ чого винъ вмеръ?

—Хто?! крикнула она, наставляя ухо и постепенно допуская къ корму то одну свинью, то другую.

—Котикъ Ѳедоръ.

—А—цю!.. Щобъ ты лопло!.. Ото, недуги на васъ нема!.. Тожъ воны вже вмерлы, а кажу, ще позаторикъ… А, щобъ ты триснула!—крикнула она вдругъ неожиданно, оттаскивая одну особенно крупную назойливую свинью и ударивъ ее такъ, что палка переломилась на-двое. Она была больше заинтересована своимъ дѣлоыъ и повидимому вовсе не придавала никакого зна- ченія моимъ вопросамъ. Память покойнаго Ѳедька также повидимому мало ее интересовала. Это было очень огорчительно. Уѣхать изъ Пенькова, не узнавши, какъ жилъ и отъ чего умеръ Котикъ, вовсе не входило въ мои планы.

Посмотрѣвши на мой совершенно промокшій костюмъ, баба должно быть немножко сжалилась… потому что совершенно неожиданно сказала:

—Якъ хочете, то проше до хаты… обсушиться трохи, бо дощъ ще певне буде довго иты. И она безнадежно посмотрѣла вверхъ, неизвѣстно для чего прислоняя руку къ глазамъ.

Изъ маленькаго окна избы давно уже выглядывали ма- ленькія головки дѣтей (должно быть, внучата Котика) и межь ними одна борода (должно быть, его сынъ). Я воспользовался приглашеніемъ.,

Изба, въ которую я вошелъ, была наполнена такимъ уду- шливымъ, спертымъ воздухомъ, что человѣку непривычному недалеко было до обморока. Тутъ пахло курами, гусями, потомъ, дѣтьми… и Богъ его знаетъ чѣмъ.

—Здраствуйте!

—Здраствуйте! Просымо сидаты. Не успѣлъ я сѣсть, какъ вошла баба—хозяйка.—Ото пыгають все про дида—батька… то розскажи имъ, сказала ова рѣзко, ткнувъ пальцемъ въ меня и выбѣжавъ изъ хаты. Скоро на порогѣ раздались ея энергичныя восклицанія: „А недождалы вы! А—цю—ю!.. Понаидалыся, та ще въ хату лизете?!.“ Хозяйка приступила къ продолженію своихъ хозяй- ственныхъ занятій.—Мужъ ея—высокій плотный мужикъ лѣгъ сорока, зммѣчательно сохранившій на себѣ черты своего отца, былъ любезнѣе и разговорчивѣе. Онъ всталъ при входѣ гостя и тщательно началъ вытирать лавку для сидѣнія, приглашая сѣсть. Около него жалось трое дѣтей отъ шести до трехъ лѣтъ. Старая баба „колыхала11 четвертое въ „люлькѣ“, нижняя часть которой совершенно гноилась и издавала невозможный запахъ. Она мурлыкала что-то про себя. Крючекъ, на которомъ висѣла люлька, скрипѣлъ при движеніи и вторилъ ея мурлыканью. Сѣ- рый, большой котъ лежалъ на печи, вытянувъ свои лапы, и тоже мурлыкалъ. Въ хатѣ по всѣмъ направленіямъ летали мухи и, сильно жужжа, дополняли гармонію этого незатѣйливаго ти- хаго концерта. Въ хатѣ былъ покой а бездѣліе, неизбѣжное въ хозяйствѣ, когда дождь идетъ на дворѣ… Спокойствіе нарушалось лишь крикомъ ребенка, котораго сейчасъ же старались унять. Плакалъ, впрочемъ, только маленькій ребенокъ. Остальные молчали и, прислонившись къ отцу, тяжело сопѣли, что сви- дѣтельствовало о пресыщеніи ихъ желудковъ, значительно выдавшихся впередъ…

И такую картину суждено было мнѣ нарушить своимъ по- сѣщеніемъ въ столь неурочный часъ.

—Сидайте отъ-тутъ блыжче… тутъ чисто… хлопоталъ хо- зяинъ. А вы зналы мого батька?

Я разсказалъ про свое знакомство съ старикомъ.

—Вмеръ… легка ему земля! Онъ перекрестился.

Старая баба подняла свою голову, обвязанную платками,.

внимательно посмотрѣла на насъ и тоже перекрестилась.

То—моя маты, стара баба, отрекомендовалъ Иванъ мнѣ свою мать: вона вже дуже стара и оглохла, вже пять годъ, якъ вона ничого не чуе. Ій вже симдесатъ годъ.

—Зъ чого-жъ вашъ бадько вмеръ?

—Отъ такъ, якъ бачите, захандрувавъ щось трохи. Я вамъ рогскажу все попорядву. Зъ Кіева винъ прыйшовъ… тавъ якось пицъ вечеръ нибы. Винъ думавъ, бачте по машини пріи- хаты, але въ его гроши въ Кіеви вкралы…

—Знаю, знаю… сто пятнадцать рубливъ.

То якъ вкралы гроши,—винъ дуже засумовавъ и тратытыся на машину не хтивъ, щобъ нибы намъ билыпъ прынесты на хозяйство грошей. Прыйшовъ старый пишви тай росплакався, старой своей зовсимъ не пизнавъ. Мене на сылу низнавъ… Въ велыкій жаль прыйшовъ. Все цилувався та плававъ. Потимъ, ставъ розсказуваты про життя свое въ далевій сторони, якъ ему нибы тамъ жилося.

Баба, волыхавшая дитя, перестала убаюкивать ребенка и впялилась глазами въ своего сына. Синь сдѣлалъ ей жестъ рукою, и она опять принялась за свою привычную работу.

То вона, бачте, догадуется, що мы про батьва балаваемо… Вона по губахъ пизиае, що мы говорымо, то нибы прислѵхо- вуется: хочется и ій знаты…

Онъ еще разъ мотнулъ ей головой и продолжалъ свой разсвазъ.

—Потимъ пишовъ батько село оглядаты, по сусидахъ ходывъ… та все росвазовавъ та росвазовавъ… И чого, чого винъ тильки не говоривъ: и про…

Но я перебилъ Ивана. Я зналъ всѣ разсвазы старика.

—Отъ старый ставъ у насъ нибы житы. Непосыдящій ставъ, страхъ якій… Старому тра отпочиты, а винъ все дмется: то до того ему треба, то до другого, то до еднои роботы, то до другой… И снопы винъ хотивъ возыты, и ныву ораты, и худобу пасты… а билыпъ всего рыбу ловыты…

—Зъ того старый и потухъ, що засумововъ за ричкою, сказала, быстро входя и перебивая рѣчь Ивана, его жена.

—Не перебывай-но я все по порядку розсважу.

—Ста-ары-й мі-й зъ са-ачвомъ ходывъ по-о ры-ыбу…— прошамкала баба еле слышно.—Ось ще й вы свого носа тутъ вткните! Крикнула на нее хозяйка. Отъ знаете свое дило, то й колышить. Она опять выбѣжала въ сѣни.

—Баба подняла голову, посмотрѣла на свою ,,невистку“ какимъ-то полувопросительнымъ, полутревожнымъ взглядомъ, еще что-то такое пошамкала, почесала у себя за ухомъ подъ массой платковъ, которые были наверчены у нея на головѣ, и замолкла, тихо качая ногой „поводъ колыски“.

—Пишовъ разъ старый, каже: „пиду подывлюсь на ричку“… ІІрыйшовъ тай рукамы всплеснувъ: нема рички… обмелила зовсимъ, выспы всюды поробылыся, воды зовсимъ мало…,, Що це, каже, зъ ричкою вы зробылы? що се зъ нею подіялоса таке? де въ ней вода подилася?“ Горюе старый, що ричка обмелила. „Я, каже, памятаю, якъ шовъ въ Сибиръ, то рика була мое почтеніе, воды скильки було. Де вона подилася?“—Ахтожъ ей може знаты, де вона подилася? Сохне тай годи… за двадцять и симъ литъ не една ричка помильшае. Ось подывыться сами, якъ будете ихаты черезъ мостокъ; колысь то вона велыка була ричка, а теперъ схудла, бо теперъ всюды лисъ рубають, пи- скивъ багато, то вона худіе… Запевне, що шкода рички: але що-жъ вы зробыте? чимъ вы поможете? Вси на сели стары люде памятаютъ, що колысь була гарна ричка…

—Ста—арый мі—й колысь гачки ма—авъ… зашамкала старуха снова, словно просыпаясь отъ глубокаго сна. Но на нее и на ея замѣчанія никто не обращалъ болѣе внимавія.

—А батько хтивъ въ тій ричци рыбу ловыты… та ще й продаваты ту рыбу жидамъ, та гроши заробляты… бв винъ дуже любывъ рыбу ловыты. Але яка въ тій ричци рыба? Якъ овунець, або плотычка яка дурна попадется, то то и занадто вже… Але проте старый ходывъ на рыбу и вечеромъ и въ до- свитокъ. Часамы де що и зловыть, то въ вечери Гандзя зва- рыть крупничокъ. Этъ, забавка була… А въ его и гачки булы явись амурскіи…

—Знаю, знаю…

—Отъ, то, якъ бачите, засумовавъ старый надъ ричкою; се- дыть бувало на горбку тай все дывытся: „де вона, каже, подилась? ‘

I ОТД.5—Ну, тай щожъ дальше?

—А що дальше!? Дальше и самъ ставъ худиты… „Вже, каже, якъ ричка пропала, то и моій тра пропадаты… вже я хутко вмру, бо рички нема“…

Въ хату снова вбѣжала Гандзя зъ накрытою „рядномъ“ головою отъ дождя. Въ рукахъ у нея бнли „китяхи“ и ,,бульба“…

—А то ще въ лиси тежъ, затараторила она своимъ рѣз- кимъ голосомъ такъ, что даже мухи, казалось, по стѣнамъ пошли ожйвленнѣе летать—тежъ не сподобалось старому, що лисъ вже не той ставъ…

—Эге, эге, подхватилъ мужъ. Порубалы, бачте, лисъ, геть тепера вырубалы то на машину, то такъ вырубалы, выво- зять его… А старый ще памятавъ, якъ лисъ цилый бувъ та буйный… То тежъ жаль его вылыкій взявъ, що лиса нема. Бувало якъ пиде въ дубыну, то сяде на пенекъ, пидложивши руки, погляне геть-геть кругомъ, де пеньки стоять, тай каже: „то-жъ то я колысь ось тута зъ своимы воламы заблудывъ“… Чуть не плаче старый, ажъ жаль на его дывытыся, дальби…

—Ста-ары-й мі-й… продолжала все шамкать старуха.

—Шкода батька… И зъ чого вмеръ, колы-бь вы це зналы?

—Эге… пишовъ гачка доставаты… начала Гандзя.

—Не перебывай-но… Ловывъ винъ рыбу, въ ковбани, тутъ на лузи така выбоина есть, тамъ глыбоко, буде наветь зъ головою. Тамъ наветь сомы колысь водылысь. Ну, то захтилося тамъ старому сома вытягты. Мы наветь вси казалы ему: „до чого той сомъ? хиба намъ нема чого исты? чи іцо?“ Такъ ни бо, хтивъ все на свому поставыты. „Якъ-то, каже, щобъ я та не вытягнувъ тута сома?!“… Ну, нехай… Отъ седивъ винъ тамъ зъ своимы удкамы да шнуркамы едну ничь, потимъ другую. На решти заципывъ удку обо щось тамъ такъ… Тай ставъ винъ возытыся коло теи удки, щобъ ей отципыты. И туды, и сюды торкае ей,—а ніякъ не можна… Що тутъ робыты?! А це було вже ранкомъ, передъ сходомъ сонця. Отъ взявъ винъ тай влизъ въ ковбаню гачка доставаты, порався, порався и гачка не доставь и змерзъ дуже… Прыходыть до дому весь дрижить, зубъна зубъ въ его стукае.—„Що це зъ вами, батьку?*’… Я заразъ ему горилки. Крипывся старый, иотимъ о-пивъ дня, бачимо, лигъ въ постелю,—бо холодно… Мы его сталы ростыраты, чаю давалы…—„Э, ни вже, каже… Вже, каже, треба мени виыраты! Буде вже зъ тебе Котыку. Нашвендався на свити… Було, каже всего було“…

—Та ще каже, дополнила тутъ Гандзя: „Николы не <5уло того“...

—Эге, эге, подхватилъ мужъ, „ще николы, каже, того не було, щобъ Ѳедьку Котыку було холодно, якъ винъ вылизе зъ ковбани“… Що тутъ робыты? Зовсимъ заслабъ старый… По- клыкалы мы едну бабу—знахарку. Шентала вона, шептала— ничого не помогло. Поворочався винъ день, другій, похудивъ, страхъ на его дывытся… Кашляты ставъ… Цилый мисяць ле- жавъ, провалявся… а напослидокъ въ безпамятство впавъ: ничого не памятае… Клыче якогось Дорожиньского, та Гарбар- чука, то зновъ про якіись гачки все згадуе, не висть що говорыть. Передъ самою смертью доыиро въ память нибы прыйшовъ. Спы- тався: „де мои диты?“ Мы прыйшлы, то винъ обнявъ насъ всихъ, бдагословывъ… Сповидався, причащався и предъ смертью, за мынутку до смерти открывъ очи и сказавъ: „живите соби здоро- веньки та не свариться… та молыться Богу… Добре, що мижъ своимы вмираю“. Тай бачимо, вже въ его свичка зъ руки вы пала… Тай поховалы…

Иванъ замолкъ.

—А якій бувъ крипкій та здоровый чоловикъ. Якъ прыйшовъ, то вси дывовалыся: ,,чи жъ то ему вже за семьдесятъ литъ?“ Мы думалы, винъ проживе ще зъ десять литъ. Але Богъ не сподобывъ…

Мухи жужжали. Колыбель равномѣрно качалась, скрипя на гвоздѣ. Одинъ изъ сыновей Ивана давно храпѣлъ на лавкѣ. Остальные все еще съ любопытствомъ, не шевелясь, смотрѣли на меня. Баба все шептала, чавкала что-то своими беззубыми челюстями. Шелъ дождь на дворѣ, и его частыя капли, стуча о стѣну дома и въ маленькое оконце, навѣвали какую-то мысль о вѣчномъ, безмятежномъ снѣ. Становилось темно.—Вичная ему память… Царство ему небесное!., сказалъ Иванъ.

Старуха вдругъ опять встрепенулась, перекрестилась, дога* дшваясь, что равсказъ конченъ, и быстрѣе за шевелила губами-.

—Стары-ы-й мі-й… говорила всё она, воспоминая.

Казалось, я медленно засыпалъ какимъ-то летаргическимъ

сномъ. Голова моя отяжелѣла.

—Вы бы хоть окно тутъ одчинылы… у васъ тутъ воздухъ такій, що дыхаты нема чимъ, сказалъ я, подымаясь…

—Окно у насъ не одчиняется… Нехай буде и такъ… Мы прывыклы…

Я вышелъ изъ хаты. На порогѣ лежали уже сытыя свиньи… Съ огорода доносился голосъ Гандзи. Она ругалась съ своей сосѣдвой изъ ва какой то „гладышки“.

—Бувайте здоровы!

—Счастлива дорога!

—Трогай!

Когда бричка выѣхала за село, моимъ глагамъ открылось болото, поросшее зеленью и водяными травами. Нѣкогда здѣсь было большое озеро, изъ котораго вытекалъ ручей, впадавшій далѣе въ рѣчку; но теперь это было болото… Дождь рябилъ воду и окутывалъ вдали виднѣвшійся ситникъ и очеретъ на болотѣ сизой, прозрачной дымкой… Стая дикихъ утокъ выпорхнула изъ камыша на срединѣ болота и сѣла въ другомъ мѣстѣ. У берега плескались на дождѣ гуси, поднявшіе большой криЕъ при нашемъ появленіи…

На самой срединѣ плотины стояла дряхлая, вся обросшая мохомъ мельница. Сильно набекренившись въ. сторону своихъ скрипучихъ колесъ, она вся колыхалась отъ сотрясенія. Два колеса, покрытые водянымъ мохомъ и тиной, тряслись’ какъ старцы, скрипѣли и пѣли все туже монотонно — однообразную пёсню. Долго-ли намъ тутъ еще дребезжать и сЕрипѣть на этой плотинѣ*?!—какъ бы говорила эта пѣсня.—„Еще долго, долго!» отвѣчалъ имъ дождь, меланхолически равномѣрно падая изъ сѣрыхъ облаковъ. Мокрый песовъ тихо пересыпался нежъ колесами.

—Трогай! Живѣе!



Страницы: 1 | 2 | Весь текст


Предыдущий:

Следующий: