Сельскія нед0РА8Мнія. 1’

СЕЛЬСКІЯ НЕД0РА8ѴМѢНІЯ.1

(ПЕРЕВОДЪ СЪ ПОІЬСКАГО).

(Окончаніе).

ІУ.

Прошло нѣсколько недѣль со времени нослѣдняго памятнаго объясненія для мужиковъ съ лѣсничицъ. Межи и борозды, раз- граничивавшія участки кобылевскихъ крестьянъ, исчезли изъ глазъ, закрывшись высокимъ, волнистымъ хлѣбомъ. При малѣйшемъ дуно- веніи вѣтерка надъ полями ржи подымалось облако цвѣточной пыли. „Жыто красуе», говорили крестьяне. Пыль эта, какъ плодотворное дыханье любви, облетала тощіе, пустые колосья и они съ каждымъ днемъ полнѣли—наливались-, а ночью, склоня отягченныя головки и колыхаясь на тонкихъ стебелькахъ, соблазнительно шептались между собою. Иногда этотъ щепотъ сливался въ одно густое, теплое дыханье—предвѣстникъ будущаго урожая—и душистою волною проносилось надъ спящимъ селомъ. Жатва уже не за горами, сѣнокосъ же близится къ концу. Въ хатахъ остались только безсильные старики, больныя бабы, малыя дѣти да матери съ грудными дѣтьми. Всѣ же мало-мальски годные къ работѣ отъ понедѣльника до субботы спѣшили убрать сѣнокосъ на болотѣ, докашивая большое „гало“ Трестень, взятое ими у помѣщика „съ половины“.

Широко раскинулось гало “ —края его скрывались въ туманѣ. Весною все оно заливалось водою и сообщаться можно было только на лодкѣ; потомъ вода спадала, испаряясь отъ солнца, но никогда не высыхала вполнѣ, а, пропитавши губчатый пластъ торфа, застаивалась въ ямахъ, кочкахъ и рвахъ, давая пріютъ карасямъ, вьюнамъ и окунямъ. По верхушкамъ кочекъ шелестѣла жесткая рѣжущая трава, смѣшанная съ „черноголовомъ колыхался тяжелый тростникъ, внизу же шумѣла трясина. Кое гдѣ на этой зеленой равнинѣ^ окруженной лѣсами, росла кустами низкорослая сѣдая вёрба. Трестеш. находился довольно далеко оті Бобылева и крестьяне, пользуясь сухою солнечною погодою, выѣзжали туда цѣлымъ таборомъ съ кухонною посудою и припасами на цѣлую недѣлю впередъ. Вмѣстѣ съ мужчинами отправлялись на сѣнокосъ всѣ здоровыя женщины, въ особенности дѣвушки, сгребать сѣно. Настаетъ послѣдній день косовицы и косятъ кобы- левцы упорно, безостановочно, не глядя на то, что и солнце жжетъ ихъ немилосердно своими палящими лучами, отъ кото- рыхъ у многихъ становится темно въ глазахъ. Кажется, все въ природѣ замираетъ отъ зноя, даже зелень травъ и лѣсовъ тем- нѣетъ и голубое небо мало по малу измѣняетъ свой цвѣтъ, а косари все идутъ впередъ по кочкамъ, иногда по колѣна вязнуть въ болотѣ, но идутъ и идутъ все впередъ и впередъ, побуждаемые опасеніемъ въ теченіи зимы безкормицы для скота. Иногда поднявшійся вѣтеръ кольхнетъ прибрежныя ольхи, заше- леститъ скрипучею осиного и зловѣще зашепчетъ въ уши: принесу вамъ дождь! Крестьянамъ становится жутко и въ то же время пріятно; опасеніе порчи сѣна смягчается перспективою временной прохлады. Но вѣтеръ поднимается все сильнѣе и силь- нѣе и къ его порывамъ примѣшиваеся пискливый голосъ ястреба.

—Пыщыть вже! пыщыть! съ неудовольствіемъ проворчалъ Илько, острившій косу.—Пыты забажалось, щобъ ты заповит- рыло!… Съ тревогою взглянулъ онъ на небо, прислушался со вниманіемъ къ густому шуму чернаго лѣса и снова слухъ его уловилъ протяжное „пи-ить“ коршуна. Крестьянинъ почесалъ потный затылокъ.—Конче наклыче дощу, прошепталъ онъ съ тревогою. А хищникъ повисъ въ воздухѣ, чуть взмахивая крыльями, и напрягая зрѣніе, выглядывалъ добычу въ густой травѣ, и изъ груди его вырывался крикъ голода.

—Оксано! чого стала? крикнулъ ей отецъ.—Гребы швыдче! Не чуешъ, що вже й шуликъ крычыть, и витеръ віе! Вже хутко й лынё, а сина ще яка сыла…

Дѣйствительно, на лугу лежало еще много и сухой, и въ свѣжихъ покосахъ чуть привялой травы.

Оксана въ теченіи нѣсколькихъ дней чувствовала себя нездоровой: ее постоянно тошнило и вся она чувствовала себя какъ бы разбитой. Всѣ дѣвушки гребли въ однѣхъ рубахахъ, изнемогая отъ зноя, а она но временамъ чувствовала ознобъ и одна работала въ андеракѣ, подобранномъ спереди за поясъ; остановившись перевести духъ, она, услыхавъ окрикъ отца, снова печально принялась ворочать сѣно.

—Оксано! а несы лышень тыкву! въ роти пересохло… по- звалъ онъ ее опять.

Она поспѣшила поднесть ему круглый, выпуклый сосудъ съ водою; подъ глазами у нея были синіе круги, засохшія губы дрожали, грудь тяжело и не ровно колыхалась отъ прерыви- стаго дыханья.

—Тепла… На, визьмы!

Въ эту минуту раздавшійся на болотѣ подъ лѣсомъ выстрѣлъ спугнулъ пару утокъ, торопливо съ крикомъ пронесшихся надъ болотомъ, и кулйка, спасавшагося неровнымъ полетомъ на покосы. Нослѣдній, покидая обильное кормомъ убѣжище, раскричался на цѣлый лугъ: ото люде! и даже достигнувъ противуположнаго берега, все еще повторялъ не своимъ голосомъ: ото люде! Оксана вздрогнула и уронила тыкву на землю.

—Чого се ты? спросилъ отецъ.

—Хто то стрелывъ, тату?…

—Чого жъ ты, дурна, злякалась? Хыба первына! Мае буты Варакса оглядае лисъ, або може Стёба… Постановы тыкву пидъ копыцею, та швыдче до роботы!

Онъ поплевалъ въ ладони, взялъ косу и пошелъ дальше. Вѣтеръ гулялъ по болоту, заглушая или разсѣевая всѣ звуки и отголоски.

—Тату! що винъ каже? спросилъ Сидоръ, съ безпокойствомъ прислушиваясь въ сторону лѣс&, гдѣ оставались возы съ лошадьми подъ надзоромъ подростковъ.—Хто? витеръ?… Дощъ буде.

—Ни! онъ тамъ, по пидъ лиеомъ щось гукае.

—Атъ! може диты гукають. Звычайно,.. сумно самыыъ безъ старшвхъ въ лиси.

—Але жъ ни, тату! Онъ тамъ хтось зъ рушныцею…

На опушкѣ лѣса стоялъ Варавса й что то кричалъ коса- рямъ, протяжно, почти на распѣвъ выговаривая слова, вавъ бываетъ при переправахъ, если паромщики находятся на противо- положномъ берегу широкой рѣви. Вѣтеръ, дувшій прямо въ лице, уносилъ назадъ звувовыя волны, тавъ что тольво ничтожные отрывви доходили до мѣста назначенія.

—А… почему… не… сторожите… лошадей!.. Заберу!..

—Надсажаеться, чого и що? скелтичесви замѣтилъ Илько сыну.

—Хиба питы? спросилъ тотъ. Щось тамъ про коней каже…

—А хыба… Побижы, сыну, довидайся!..

Сидоръ схватилъ жбанъ и поднесъ къ сихимъ губамъ, но въ немъ оставалось всего нѣсколько глотковъ теплой и мутной воды; онъ взялъ сосудъ подъ мышку и отправился на развѣдви.

—Лошадей заберу! Слышите? повторилъ голосъ подъ лѣсомъ.

—Иду! крикнулъ Сидоръ въ отвѣтъ, приложивъ ко рту кулакъ, свернутый въ трубку. Приблизившись на столько, что можно уже было различить силки для птицъ, висѣвшія у сумки лов- чаго, онъ спросилъ, въ чемъ дѣло?

—Развѣ можно такъ дѣлать? выговаривалъ Варавса.

—Або що?

—Какъ что? пускаете лошадей безъ присмотра, а тѣ идутъ прямо на „Безпалыя Ольхи “. Ей Богу, прикажу Стёбѣ переловить!..

—Ба й не дыво, панычу-соколе!.. На мураву то кожна това- рына поквапыться. То тавъ само, явъ мухи до меду.

—Разсказывай, дуракъ! если тольво потравите мнѣ муравую траву, будетъ вамъ… Пойдете пѣшвомъ въ Кобылевъ и возы на себѣ повезете.

—Не бійтесь спашу, панычу! кони далеко не зайдуть, бо поплутаны. Часамы такы пруться на липшу пашу, але жъ хлопци коло ныхъ…

Говоря это. онъ задорно подмигнулъ ловчему и припалъ надъ „крыныцею». Это было небольшое круглое углубленіе, наполненное болотною водою. Когда онъ наклонился зачерпнуть воды, двѣ зеленыя жабы плеснули въ темную глубь. Онъ не обратилъ на нихъ вниманія, равно какъ и на то, что кромѣ жабъ плавали въ колодцѣ какія то мелкія, проворная, отталки- вающаго вида насѣкомыя, и жадно глоталъ эту воду; затѣмъ повѣсилъ на дерево черпачекъ изъ березовой коры съ мыслью, что не ему такъ кому нибудь другому пригодится. При этомъ вспомнилось ему, какъ не за долго передъ тѣмъ онъ ударилъ въ животъ младшаго брата, Петра, такъ что тому совсѣмъ захватило духъ; и было за что: тотъ, напившись изъ колодца въ „Дидовымъ Острови“, не только забросилъ черпакъ на дерево, но еще и „запоганилъ» воду. Вѣдь это обида усталому чело- вѣку, который, не зная этого, захотѣлъ бы освѣжиться и промочить горло.

На лугу между тѣмъ продолжаютъ косить. Сверху печетъ, подъ ногами мокро и работать тяжело, а оставить нельзя, скоро можетъ разыграться гроза и, Боже сохрани, польетъ дождь. Иногда вдругъ становится одуряюще душно на болотѣ; то пластъ торфа—могила животно-растительныхъ организмовъ—выдѣляетъ продукты гніенія. А крестьяне все косятъ не переставая. Только и слышенъ плескъ трясины да мѣрный шелестъ косъ, или сухой звонъ ихъ подъ ударами лопатки.

—Чого винъ? спросилъ Илько сына, съ усиліемъ расправляя наболѣвшія кости.

—А ничого!… Кони идуть на траву. Грозыться, що займе…

—Бачъ, сучый сынъ! трясця его матери.

Оксана гребла сѣно и чувствовала, что руки и ноги отказываются ей служить, словно во снѣ, когда душитъ ее кошмаръ. Ей становилось дурно, въ глазахъ мутилось. Вдругъ она схватилась за животъ и со стономъ повалилась на землю.

—Ой, лышенько! ой, ратуйте! кричала она, катаясь отъ боли. Ой, умру!..

—ІЦо тоби! спрашивали ее йкружавшія подруги.

—ІЦо тоби, моя дытыно? съ тревогою спрашивалъ отецъ.

—Ой, тату, ой!.. Такъ вхопыло за жывитъ…

Илько не зналъ, чѣмъ ей помочь.

—Ззила що, або може наврочено? допытывался онъ. Подошла пожилая женщина и остановила его:

—Дай ій спокій, старый; не турбуй головы. Воно й само пройде.

—- Але мае буты щось влизло въ сердешну, не правдажъ, кумо?

—Влизло; то й вылизе! проворчала та въ отвѣтъ и, наклонившись къ дѣвушкѣ, спрашивала въ полголоса: Давно жъ то було, Оксано?

—- Або я знаю? такъ заразъ по зеленыхъ святахъ… А вже пидступало разъ? Ой, пидступало, але не такъ… Теперь гирше… Ой, не вытрымаю! покатилась она снова.

—Ничого, любко, ничого! скынешъ, то легше буде. И я колысь зкынула и одно, и друге… А вы чого поставалы? А до роботы! Дывиться якы! сорокы!

Дивчата разошлись къ своимъ граблямъ, но головы ихъ были заняты догадками и соображеніями. Иныя, можетъ быть руководимыя завистью, громко яздѣвались надъ несчастьемъ Оксаны, другія, сами не вполнѣ увѣренныя въ себѣ, только со- болѣзновали.

—Ну, наробыла соби… нема чого казаты!…

—Зъ вимъ бы то?

—А вже жъ не зъ кимъ, якъ зъ Омелькомъ!… Нрыспишыла, сердешна. Якъ бы такъ въ осени, поки се да те… булабъ пи- шла въ друге село, та й годи… А теперъ що? на осень колы- ска!… Старша ей сестра, Настя, та була розумниша, краще соби порадыла. Що люде й не довидалысь, а вона вже пишла за Тымошука въ Избине.

—Катузи по заслузи! выкрикнула завистливая, рябая дочь старосты. И коды се вона упоралась?

—Хиба не памъятаешъ? дивилась другая все знающая подруга.—А проты Мыколы, якъ Омелько дрочывся зъ нею й пе- рервавъ клоччя въ журавля.

—Такъ, такъ, памъятаю!

Тучи медленно заволакивали небо. Приближалась гроза. Нужно было искать или убѣжища въ лѣсу, или же спѣшить по домамъ: изъ такихь облаковъ если польетъ, то не скоро пере- станетъ. Крестьяне съ сожалѣніемъ цокидали гало, на которомъ, правда, довольно густо уже стояли стоги сѣна, но еще много лежало только что нокошенныхъ покосовъ. Двѣ непреодолимый силы заставляли ихъ воротиться домой: непогода и наступающій завтра праздникъ св. Иліи, приходившійся среди недѣли, какъ нельзя болѣе некстати. Иначе они не возвратились бы въ деревню раньше субботы.

Въ то время, какъ подъ сводомъ листвы проносились голоса кобылевцевъ, скликавшихъ лошадей, панъ Варакса выхо- дилъ на полянку, гдѣ стояла хата полѣсовіцика.

—Богъ помочь! обратился онъ черезъ плетень къ женщинѣ, наклонившейся съ серпомъ въ рукахъ. Она медленно выпрямилась и теперь можно было разсмотрѣть ея увядшія прежде времени черты.

—Спасыби вамъ, панычу!

—У васъ жито уродилось, я это вижу.

—А вродыло, панычу, хвалыты Бога. Звычайно на новыни…

—А гдѣ же твой Стёба?

—Надись вже вернувся зъ обходу… Артемъ! о, Артемъ! Чуешь?

—А говъ! чого тамъ? отвѣчалъ изъ хаты суровый голосъ.

—Иды швыдче! панычъ клычуть…

—Не зови, Артемиха, я зайду въ хату.

Хата лѣсника, выстроенная по образцу сельскихъ хатъ той мѣстности, была и просторнѣе, и выше ихъ, съ болѣе высокими и широкими окнами и дверями. Въ темныхъ ея сѣняхъ складывались запасы, собранные заботливыми хозяевами. На колышкахъ висѣли безчисленныя пары лаптей, частью собственнаго издѣлія, частью отнятые у крестьянъ, сушоные грибы въ длин- ныхъ вязкахъ, сырое лыко пучками и готовое уже къ употребле- нію въ ^верчикахъ“. Сидя на тощемъ надѣлѣ, полѣсовщикъ не имѣлъ такого достатка, и наравнѣ съ прочими, тайкомъ, съ замираніемъ сердца, долженъ былъ воровать въ панскомъ лѣсу; теперь же онъ былъ грозою для своихъ собратій, и благодаря своему положенію, самъ пользовался дарами природы. Теперь онъ могъ смѣло косить въ дубровѣ, рубить въ лѣсу отборные,

сочные „осмолы» для лучины. Полянка, нѣкогда занятая подъ майданъ и заваленная „турами* березовой коры, была воздѣ- лана юга какъ огородъ, другія же засѣяны рожью, ячменемъ, просомъ и овсомъ. Сверхъ того онъ держалъ коня, а жена выкармливала желудями свиней; сначала было птица не велась вслѣдствіе нападеній ястребовъ и кобчиковъ, но мѣткіе выет- рѣлы Стёбы устранили и это препятствие. Доставляя дичь къ столу помѣщика, онъ не забывалъ оставить и для себя какую нибудь пару утокъ или тетерекъ; и теперь, когда сосны мало по малу очищались отъ крестьянскихъ ульевъ, онъ не заботится о своихъ: его пчелы останутся на прежнемъ мѣстѣ. Ничего этого онъ не имѣлъ бы, еслибы не рѣшился сдать землю въ аренду Климу Тетерѣ и отдаться ісецѣло своей служебной карьерѣ. Много стоило ему труда примирить на службѣ помѣ- щику свои интересы съ его интересами, и правда, сначала въ немъ сказывалась старая связь съ деревней, выражавшаяся въ позволеніи многимъ изъ своихъ пріѣзжать ночью за строевымъ лѣсомъ. Пріѣзжали не только изъ Бобылева, но изъ болѣе отда- ленныхъ селъ: йзбина, Дубровицы, Рашева, Омельковщины и другихъ. Стёба продавалъ имъ дешевле, нежели контора, и безъ ея вѣдома; но такого рода послабленія онъ дѣлалъ только сво- имъ близкимъ людямъ: кумовьямъ, своимъ и женинымъ родствен- никамъ и своякамъ, но съ теченіемъ времени онъ однако прекратите этотъ промыселъ, какъ не вполнѣ безопасный. Пред- шественникъ Вараксы, человѣкъ рачительный, начиналъ догадываться. Ему казалось подозрительнымъ, что Климъ Тетеря, извѣстный бондарь, вдругъ началъ дѣлать ведра и даже бочки изъ дубовыхъ клепокъ, а йлько смастерилъ себѣ возокъ изъ ясеня, между тѣмъ какъ этого дерева не было ни на одном» изъ крестьянскихъ падѣловъ. Стёба зналъ, что его начальникъ, при всемъ его усердіи, никогда не былъ въ милости ни .у пана, нп у лѣсничаго, потому что не былъ достаточно почтителенъ и слылъ старымъ брюзгою. Полѣсовщикъ выжилъ его сплетнями, а самъ еще прочнѣе утвердился на мѣстѣ. Затѣмъ насталъ Тен- жулькевичъ, человѣкъ дѣльный, съ новыми довятіями о сель-, скомъ и лѣсномъ хозяйствѣ; онъ смѣстилъ всѣхъ подчиненных!,одинъ Стёба остался и сдѣлался даже его приближеннымъ. Самъ Тенжулькевичъ не ; могъ бы сказать навѣрно, чѣмъ именно тотъ привлекалъ его, за то крестьяне хорошо знали чѣмъ—ловкою лестью и наговорами на другихъ. За это называли его то лисицею, то обманщикомъ, но чаще всего заимствованнымь у дѣтей прозвищемъ „цюцьки». „Иде вже цюцька! онъ де цюцька пишовъ!“ говорили, завидѣвъ его; иногда же, въ минуты сильнаго раздра- женія, кричали посвистывая: ^фыо, фыо! на, цюцько, на!“ Враждебное отношеніе къ нему крестьянъ еще болѣе усилилось съ того времени, какъ Тенжулькевичъ организовалъ лѣсную стражу по всѣмъ правиламъ образцоваго лѣсоводства. Пріохоченный извѣстною долею изъ взыскиваемыхъ съ крестьянъ штрафовъ, Стеба удвоилъ старанія и сдѣлался необыкновенно бдительнымъ. Около этого времени родился у него третій ребенокъ! къ двумъ дѣвочвамъ бывшимъ раньше, прибавился въ семьѣ давно желанный сынъ. Жить нужно! Могучая сила овладѣвала имъ въ тѣхъ случаяхъ, когда приходилось вступать въ рукопашную съ упря- мымъ лѣснымъ воромъ… Но между ними были и такіе, что не разъ, случалось, заносили топоръ надъ его головой а сохрани Богъ, какъ разгуляется топоръ въ крестьянскихъ рукахъ! Теперь приходится ему съ стѣсненнымъ сердцемъ проходить по селу; враждебные взгляды всѣхъ встрѣчныхъ смущаютъ его. На него нападалъ страхъ… И блиставшая на груди его бляха съ надписью: „лѣсной сторожъ“ перестаетъ его тѣшить съ тѣхъ поръ, какъ Тенжулькевичъ началъ особенно пратѣснять кобылевцевъ. Что она поможетъ? Также точно блистала эта бляха на груди лѣсника графа Бѣлозора, а между тѣмъ… страшно подумать! Нѣтъ, и нѣтъ лѣсника, куда бы могъ онъ дѣваться! Обыскали, обшарили цѣлый лѣсъ, страшныя догадки высказывалъ слѣдова- тель, подозрѣвалъ Борсуки и дѣйствительно раскрылъ правду. Когда растаялъ снѣгъ, въ ямѣ подъ кучею хвороста найденъ былъ разлагающійся трупъ съ раскроеннымъ на двое череномъ. Оказалось, что борсуковцы, будто защищая казенный лѣсъ… Разбойники! А кобылевцы? Тоже не лучше. Развѣ дѣдъ Тетерей не принадлежалъ къ шайкѣ Прыборы, не шатался по лѣсу, не нападалъ на помѣщичыі дворы? Да и не одинъ онъ. СохраниБогъ чего… и Стёба прижималъ къ груди головку своего сына при этихъ страшныхъ мысляхъ. Въ воздухѣ становилось парно, послышался отдаленный ударъ грома. Стёба, завидѣвъ лѣсника, всталъ съ мѣста.

—Здравствуй, Артемъ, сказалъ тотъ, входя въ хату.

—День добрый, панычу.

—Послушай, нужно сбѣгать на Безпалыя Ольхи.

—Да я вже бувъ тамъ, панычу…

—Вотъ именно потому, что былъ. А между тѣмъ кобылевцы, или другой кто, постоянно выкашиваютъ мураву по пути.

—А щобъ ихъ побыла лыха годына!.. Або хто ихъ встереже, панычу? Не тамъ, то тамъ, а завжде щось вскубнуть.

—Такъ вотъ нужно, чтобы не скубли. Безъ этого не держать же тебя. Пойдешь на Ольхи и будешь сторожить. Завтра праздникъ и гроза собирается, они навѣрно раньше отправятся по домамъ. Если остановятся и станутъ косить, самъ знаешь, что дѣлать.

Стёба пустилъ ребенка на полъ и, устремивъ въ окно мрачный взглядъ, медленно чесалъ затылокъ.

—Ну, о чемъ задумался?

—Хочъ бы прнгаамній зъ кымъ у двохъ… А то, бороны Боже чого… А нужъ, панычу?

—Еще что выдумалъ? Мнѣ нужно идти въ „Княжее» повѣ- рять клепки. Встрѣтишь Юрка, вдвоемъ можете справиться.

Изъ хаты они вышлй вмѣстѣ, хотя тотчасъ же разошлись въ разныя стороны, и Стёба двинулся къ Безпалымъ Ольхамъ. Косари въ это же время поспѣшно возвращались изъ лѣса домой. Въ небѣ не разъ уже сталкивались туча съ тучею, гре- мѣлъ громъ, а возы, подпрыгивая, катились по дорогѣ, переплетенной цѣлою сѣтью древесныхъ корней. Привычные къ такой ѣздѣ крестьяне не обращали вниманія на сильную тряску. Въ верху становилось темно, лѣсъ грозно шумѣлъ. Безпалыя Ольхи были близко. Вотъ впереди засверкалъ длинный бродъ; лошади остановились и неохотно вошли въ воду, понуждаемыя ударами. По сторонамъ шумѣла трясина и ольхи стояли въ водѣ. Крестьяне съ тревогою прислушивались въ сторону гала; тамъ уже буше-валъ ливень и сверкавшая часто молнія могла пожалуй зажечь ихъ стоги. Всѣ молчали, усталые, встревоженные. Плескъ воды прекратился, лошади громко перевели духъ, выйдя на твердую землю, встряхнулись и пошли дальше. Раздался трескучій ударъ грома; гдѣ то вдали послышался глухой шумъ падающаго дерева. Кругомъ листья зашумѣли подъ крупными каплями дождя. Дорога свернула изъ лѣсу на пустынный, влажный лугъ—это и были завѣтныя „Ольхи®. Внереди разстилался роскошный, блестящій коверъ изъ мягкой муравы; проѣзжая по лугу, каждый изъ крестьянъ невольно вспомнилъ о запертыхъ дома на привязи теля- тахъ. Иные погнали лошадей и скрылись въ лѣсу, но Илько, ѣхавшій теперь впереди, не торопился и жадный взглядъ его упивался зеленью травъ. Лошадь раздѣляла чувства хозяина и. пользуясь медленною ѣздою, на ходу щипала траву, насколько то допускала незатѣйливая ея упряжь. Тетеря поглядѣлъ на лежавшую подъ нимъ вязку вялой сѣроватой и жосткой болотной травы; чрезвычайно жалкой показалась она ему теперь. Теленокъ и не понюхаетъ ее. „Треба злизты, подумалъ онъ, що буде, то буде, а такы трохы травыци нарижу телятамъ.» Потянулъ возжи, лошадь остановилась и жадно наклонила голову къ травѣ, грозя перервать веревочную „оброть», продѣтую въ кольцо дуги. Путь былъ прегражденъ и возы, ѣхавшіе сзади, также принуждены были остановиться. Илько между тѣмъ косилъ, съ наслажденіемъ запуская косу въ мягкую, густую траву.

—Що то батько тамъ робыть? недоумѣвалъ Сидоръ, ѣхавшій на одномъ возу съ сестрою.

—Да ну жъ, Ильку, поганяй! Загородывъ людямъ дорогу…

—Дывиться, дывиться! косыть!

—Чы ты здуривъ? кричали сзади. Дощъ иде, буря отъ отъ надходыть, а винъ косыть…

—То дарма! отвѣчалъ Илько невозмутимо, а все жъ такы телята погрызуть трохы травы.

—Чы чуешъ, Кырыло, що винъ каже?

—А вжежъ. Добре, до ладу говорыть: для худобы. Зли- займо й мы!

—Эге! сказано—для худобы…

Черезъ минуту цѣлый лугъ пестрѣлъ людьми, словно праздновалось окончаніе сѣнокоса; всѣ мущины косили, женщины сгребали траву и складывали на возы. Староста послѣднимъ выѣхалъ на поляну и нринужденъ былъ остановиться; съ тре- вожным’ь изумленіемъ смотрѣлъ онъ на эту картину и не зналъ, что дѣлать. Трава прекрасная, но ему непріятно красть вмѣстѣ съ прочими. Онъ поглядѣлъ на небо и закричалъ:

—А пустить мене! Чого поставалы таборомъ, мовъ цыгане!

Вмѣстѣ съ нимъ на возу сидѣда его дочь и надѣвала новые

лапти; одна нога была уже обута и она вытаскивала ободъ изъ стараго лаптя въ ту минуту, когда староста, не дождавшись, чтобы ему очистили дорогу, ударилъ лошадь и пустился прямо по травѣ мимо возовъ. Поравнявшись съ Оксаною, онъ вырвалъ у нея изъ рукъ снопъ травы.

—Ряба! передразнила его дочку оскорбленная дѣвушка въ негодованіи; старостывна бросила ей въ лице старый лапоть.

—Ряба, ряба! повторила Оксана.

Вскорѣ и косари послѣдовали за старостою; у каждаго на возу была подстилка изъ мягкой травы—для телятъ. ѣхали теперь быстро, спасаясь отъ дождя, ваиавшаго слегка все время, пока шла работа, теперь же полившего, какъ изъ ведра. Еще издали, отъ самой опушки лѣса, можно было различить слѣды крестьянскихъ косъ, а подъ ольхами у самой дороги поджидалъ Стёба. Первый замѣтилъ его Илько.

—О, вже й цюцька прыйшовъ, бачыте?

—Фъю, фью, фыо, цюцько!

—На, на! цюцю, на! ходы сюда! такого дамо, що облы- жесся…

Но тотъ не спѣшилъ къ нимъ на встрѣчу и ждалъ, пока они приблизятся. Илько ѣхалъ впереди и изо всѣхъ силъ гналъ коня, что, впрочемъ, не шшѣшало Стёбѣ схватить его подъ уздцы; сильныя рука лѣснива сразу остановила возъ на мѣстѣ.

—Пусты! закричалъ Илько, стиснувъ зубы.

—Не пустю! отвѣчалъ тотъ также сквозь зубы.

—Собако!.. Докы ты ще волочытымесся по свити? А, ты гадюко!.. На, на!..Кнутъ пересталъ стегать коня и обратился на лѣсника, но тотчасъ же очутился въ его рукѣ.

—Пусты, бо й голову тутъ зложышъ!..

—Не пустю, покы сина не оддасы.

—Пусты, бо тутъ тоби й смерть!.. И воронъ не закряче, и жадного слиду не лышыться.

—То дарма! въ мене рушныця… Злизай, кажу.

—Люде добри! чы чуете? кричалъ Илько, движимый чувствомъ самосохраиенія.—Хоче до насъ стреляты!

Тѣмъ временемъ подъѣхали остальные возы, крестьяне сошли на землю и вокругъ двухъ противниковъ собралась цѣлая толпа.

—Що ты? іцо ты? схаменысь! тикай, покы жывъ!

И взрослые, и подростки—всѣ сбѣжались при видѣ напа- дающаго. На фонѣ лѣсной зелени и частыхъ, косыхъ потоковъ дождя выросъ цѣлый лѣсъ головъ надъ головою Стёбы. Глухіе удары кулака о человѣческое тѣло, проклятія и стоны сливались съ грохотомъ на небѣ. Подошелъ къ лѣснику сильный, мускулистый крестьянинъ и рознялъ его руки, но тотъ опять схватилъ за поводья въ ту самую минуту, какъ Илько погналъ лошадь; получивъ ударъ оглоблею въ грудь, онъ принужденъ былъ выпустить ихъ и зашатался отъ боли, но тотчасъ же, съ упрямствомъ собаки, повисъ на шеѣ лошади, волочась за нею по землѣ. Вдругъ въ глазахъ у него потемнѣло, онъ застоналъ: чей то кулакъ со всего размаху угодилъ ему въ животъ.

—Сыдоре, годи, Сыдоре! сдерживалъ племянника Климъ Тетеря. Тяжело ему было видѣть избитымъ свояка, которому онъ все таки былъ кое чѣмъ обязанъ. Вѣдь Стёба отдалъ ему въ аренду свой участокъ земли, хотя могъ бы уступить его старостѣ на болѣе выгодныхъ условіяхъ; затѣмъ было время, когда Стёба, помогалъ ему добывать изъ панскаго лѣса дубовое дерево для клепокъ. Онъ обратился къ р^зъяреннымъ крестьянамъ съ примирительною рѣчью:

—Та годи вамъ, люде добри! Хыба винъ выненъ? То служба. Онъ що. А вы заразъ бытысь. Було по людськы заговорыты, то бъ пустывъ тай годи, а то зразу до пыску, зразу стосунамы…

Но никто его не слущалъ, а самъ Стёба меньше другихъ; взбѣшенный ударомъ онъ отвѣсилъ Сидору полновѣсную пощечину.

—А лыхо жъ твоій матери! завопилъ Илько и бросилъ возжи младшему сыну. Трымай!

Тутъ онъ соскочилъ на землю и вмѣшался въ толпу, которая изъ дѣйствугощихъ лицъ тотчасъ превратилась въ зрителей, чуть только лѣсникъ встунилъ въ единоборство съ Сидоромъ. Когда парубокъ, ошеломленный ударомъ, стоялъ,, вынучив.ъ глаза, толпа ободряла его восклицаніями:

—Сыдоре, ото дурный! Невже такъ и подаруешъ?

Но тотъ уже бросился въ догонку за Стёбою. Крестьяне слѣдили съ напряженнымъ вниманіемъ. Замѣтивъ на Ильковомъ возу одного подростка, лѣсникъ бросился къ нему.

—Ой, тату, бье!.. запищалъ мальчикъ.

Въ одинъ мигъ Петрусь „млынкомъ» вылетѣлъ изъ воза, на которомъ Стёба ускакалъ. Илько и Сидоръ приросли къ землѣ. Только что стояла телѣга съ лошадью и ужъ нѣтъ ея! Она въ рукахъ Стёбы, какъ залогъ штрафа и доказательства его усердія. Крестьяне молча стояли подъ деревьями, пораженные всѣмъ случившимся! Наконецъ Илько не выдержалъ.

—А трясця жъ твоій матери! Дывиться, ноихавъ…

Въ толпѣ послышался смѣхъ.

—Шукай витра въ поли! Вхопывъ, да й чкурнувъ.

—А щобъ его побыла лыха годына! сыпалъ проклятіями Тетеря. И поихавъ… зъ косою, зъ граблямы, зъ мазныцею—зо всимъ.

—И мазныцю забравъ? распрашивали. его съ участіемъ.

—А то-жъ! Була на вози.

—Шукай теперь!

—Ой, ой, ой! то й косу завизъ?

—А вже жъ!

—- Ну, дожыдайся!

—Що-жъ его въ свити божому. робыты? А бодай же ты одубивъ!

—Шукай, шукай! доганяй его. Що винъ справди конокра- домъ ставъ? подзадоривали Илька крестьяне. Ливень между тѣмѣ утихъ и смѣнился мелкимъ дождемъ.—Годи стояты въ болоти! Шкода коней.

Дѣйствительно, жаль было смотрѣть на лошадей: онѣ стояли измокшія, печальная и медленно шевелили ушами. Надъ поляною повисла дождевая сѣтка, охватившая длинный рядъ возовъ; остававшіяся въ нихъ женщины закрылись свитами и передниками и сидѣли неподвижно. Но вскорѣ, когда на лугу остались только свѣжіе покосы да многочисленные слѣды колесъ на узкой дорогѣ, дождь полилъ съ прежнею силою и настойчивостью; его крупные потоки, казалось, упорно стремились въ глубь земли, пробивая траву по дорогѣ.

У.

Прошелъ годъ. Вдоль почтовой дороги, со стороны уѣзд- наго города катилась бричка, въ ней сидѣлъ Тенжулькевичъ, напряженно вдыхая воздухъ, а сердце его усиленно билось.

—Что это за дымъ, Лука? спросилъ онъ кучера.

—А Богъ его знае. Повынно лисъ горыть…

—Погоняй скорѣе!…

По обѣ стороны дороги возвышался вѣковой боръ. Лѣсни- чій пытался проникнуть его взглядомъ, но не замѣчалъ огня— только мачтовыя сосны быстро мелькали передъ глазами. Но вотъ по мѣрѣ того, какъ бричка подвигалась впередъ, появлялись слѣды опустошенія; молодыя сосновыя заросли непремѣнно погибнутъ, если еще разъ пройдетъ по нимъ пожаръ. Эта печальная мысль въ минуту отравила лѣсничему всю радость по- бѣды, одержанной надъ крестьянами въ мировомъ судѣ. Если пламя лизнетъ полураспустившуюся листву молодаго березняка, у подножія вѣковыхъ деревьевъ останется только масса скелетовъ вмѣсто веселой зелени молодыхъ побѣговъ. Эта мрачная перспектива номѣшала ему наслаждаться прелестнымъ апрѣльскимъ ве- черомъ; не тѣшило его ни щебетаніе коноплянокъ, ни унылая пѣсня дрозда. Когда бричка своротила съ большой дороги на „поворотку“, ведущую въ село, въ сторонѣ послышались тупые удары топора и вскорѣ на изумрудномъ фонѣ зелени обрисовался одинокій силуэтъ крестьянина, взмах’ивающаго топоромъ.Онъ „копалъ» лучину, крехтя при каждомъ ударѣ, обнажалъ заступомъ вѣтвистые корни стараго сосноваго пня и затѣмъ остріемъ „копаныци“ отдѣлялъ ихъ отъ земли. Бричка остановилась.

—Эй, послушай! издали окликнулъ лѣсничій. Гдѣ горитъ?

Крестьянинъ медленно выпрямился и обернулся на голосъ.

Прежде чѣмъ отвѣтить онъ оглядѣлся вокругъ, нѣсколько разъ глубоко потянулъ въ себя воздухъ, переполненный гарью, словно стараясь олредѣлить по запаху породу горящаго дерева, за- тѣмъ отвѣчалъ:

—То, пане, по цій сторони—и указалъ ту часть лѣса, гдѣ находился самъ.

—Вотъ дуракъ! Будто я самъ не вижу, что здѣсь, а не тамъ…

—То, паночку, биля майдана почалось, де Стёба.

—„Почалось“, „почалось»—не въ томъ дѣло!… А теперь гдѣ?

—Теперъ, паночку, скризь: и въ Дидовымъ Острови, и въ Слепечищи, и на Красный Риѵъ перескочыло.

—А въ Цецковіцинѣ?

—Тамъ вже, кажуть, лисныки згасылы, але влизло въ болото.

—Ахъ черти!- я васъ научу поджигать… А у тебя, Деркачъ, зачѣмъ это горитъ огонь? Да еще какъ разъ возлѣ лучины.

Деркачъ поглядѣлъ на тлѣвшія невдалекѣ головни, на си- неватыя струйки дыма, подымавшіяся надъ ними; у огня стоялъ небольшой горшечекъ, въ золѣ пекся картофель. Старикъ пожалъ плечами и погладилъ свою сѣдую бороду.

—Якъ то, пане, на що? То вже не можна и кулишу соби наварыты, а ни спекты картопли?

—Да, вы всегда такъ! бросите огонь, а потомъ смотри—пожаръ…

—А Боже бороны, паночку.

Старикъ стоялъ сгорбившись, съ шапкою въ рукѣ. Позади и вокругъ него лежали высокія кучи лучины; все это онъ собственными руками добылъ изъ земли. Раздраженный взглядъ лѣсничаго примѣтилъ ихъ и утратилъ свое суровое выраженіе. Однако этотъ старикъ, несмотря на его лысую голову, еще очень силен ъ и одинъ своимъ трудолюбіемъ заткнулъ за поясъ всѣхъ этихъ лежебоковъ кобылевцевъ.

—Деркачъ, дай ка огня, зажечь трубку.

Старикъ принесъ уголекъ на мозолистой ладони.

—Это все твоя лучина?

—А якъ же, пане, моя.

—А что жъ громадскій скотъ? Ты вѣдь прежде былъ пастухомъ?

—А такъ, пане, бувъ колысь; теперъ не впадае…

—Почему?

—Бо винъ, бачыте, пане, оженывъ сына зъ хозяйскою дочкою, объяснилъ кучеръ.

—И отдали за него дѣвушку?

—Далы, пане, мусилы даты… Хлопець завчасу спизнався зъ нею… ще до шлюбу привела близнятъ. Илько не зтерпивъ бы такого сорому въ своій хати.

—Такъ это Илькова Оксана? дивился Тенжулькевичъ. Сердце его сжалось болѣзненнымъ чувствомъ и самому сдѣлалось какъ то холодно. Среди служебныхъ заботъ встала на мгновеніе въ памяти встрѣча съ этою дѣвушкою и тотъ тихій весенній вечеръ, пѣніе дрозда и громкое воркованіе горлицы въ лѣсу, согрѣтомъ ласковыми лучами заходящаго солнца. Но дымъ лѣснаго пожара прервалъ мечты Тенжулькевича и напомнилъ ему его одинокую бродячую жизнь; въ немъ проснулся главный охранитель лѣсовъ.

—Погоняй, Лука! обратился онъ къ возницѣ и поспѣшилъ въ Кобылевъ, чтобы побудить жителей гасить пожаръ.

И снова глухой звукъ топора раздавался среди рѣдѣющихъ зарослей. Деркачъ понатужился, почти вырвалъ пень изъ земли, но одинъ главный корень упрямо не поддавался; пробовалъ старикъ поднять его ломомъ, но какъ ни старался, всѣ усилія его были напрасны—нужно было сперва подкрѣпиться пищею и онъ принялся за полдникъ: горшечекъ пшеннаго кулишу съ карто- фелемъ, безъ масла, тотъ же картофель печеный и чорный хлѣбъ съ таранью,—старою, горько-соленою рыбою. Жажду онъ уто- литъ водою изъ маленькаго импровизированнаго колодца, выры- таго въ ближайшемъ болотѣ нѣсколькими ударами копаныци. А пока оттуда доносилось кваканье лягушекъ и сливалось съ мѣрнымъ воркованіемъ лѣсныхъ голубей. Изъ за лѣса выкатился блѣдный кругъ мѣсяца. Деркачъ ни на что не обращалъ вни-манія, занятый болѣе важными дѣломъ, чѣмъ наслажденіе лѣс- ными видами: онъ вычислялъ ръ умѣ, сколько „шурокъи выйдетъ изъ раскинутыхъ по лѣсу кучъ лучины и сколько денегъ мо- жетъ онъ выручить за нихъ Вдругъ „туркута“ прервалъ свою пѣсню и вдали послышался говоръ человѣческихъ голосовъ.— Эге! то кобыляне вертаються зъ повиту, подумалъ онъ. Дѣй- ствительно. вскорѣ показались на почтовой дорогѣ сгорбленныя фигуры съ бѣлыми „кайстрами“ х) за плечами, медленно ступав- шія усталыми шагами. Восемь миль прошли они въ одинъ день.

—Гей, гей! а почекайте! окликнулъ старикъ, видя, что они проходятъ мимо.

—Щось гукае по ішдъ лисомъ… Надысь свій. Да то-жъ Деркачъ?

—Почекай, свате! Якъ тамъ зъ судомъ?

—А що жъ? ничого.

—Якъ то ничого?

—Бреше винъ! вмѣшался кто то. Прысудылы панови запла- тыты намъ. Якъ бы хто побачывъ…

—Да що ты верзешъ, дурню? або не второпавъ…

—Да чого жъ бо вы? сказано—курци просо сныться, оправдывался тотъ.

—Тожъ прысудылы намъ заплатыты штрафъ, або одробляты,— якъ схочемо…

—И якъ же буде?

—Одробымо, диду, одробымо—отозвалось нѣсколько голосовъ.

—Э, помылылысь, не вгадалысте, а я думавъ, що штрафъ… Нехай бы вже нашъ братъ безземельный, то, якъ той казавъ, и…

—Чи вы здурилы, диду? Одробокъ то наша кровъ: багато іи текло, нехай ще потече, абы одбуты, а штрафъ то якъ же? зъ чого? зъ худобы?

—Чому зъ худобы? Въ лиси теперъ ваньчосы2) та клепки- тешуть… а зимою плыты въязаты—отъ вамъ и заробокъ ще липший, анижъ за лучыну.

‘) Плѳтеныя изъ рогозы Еорзинки въ видѣ нрододговатаго четырехъугольнаго ящика съ крышкою, которая надѣваютъ череяъ плечо.

г) Ваньчосы—особой формы и размѣра брусья, весьма тщательно отесанные, изготовляемые спеціадьно для постройки кораблей и барокъ.—Вже й я имъ йазавъ те саме, замѣтилъ Илько.

Въ такихъ разГоворахъ крёстьяне незакѣтно приближались къ деревнѣ; съ каЖдымъ шйгомъ загіахъ гарй усиливался.

—Тенжулькевйчъ поихавъ зганяты нашыхъ на пожежу, ска- залъ Деркачъ.

Въ отвѣтъ посыпались ругательства по адресу лѣсничаго. Ему не могли простить того, что онъ пОтащилъ ихъ въ судъ какъ разъ во время оранки и посѣвовъ; хотя и за дѣло—не отработали денегъ, взятыхъ впередъ за лучину. Но вѣдь’не было времени! Нуйсно было платить подати, потому и взяли деньги; потомъ своя работа помѣшала выполнить обязательство, а не успѣли порядкомъ убрать хлѣбъ, какъ ужъ и зима наступила: земля замерзла—и ломомъ ее не возьмешь. А тутъ снова подати… Богатый продалъ хлѣбъ и заплатилъ, а бѣдный ждалъ благодѣ- тёля-наемгцйка. Нодвернулся еврей, давалъ задатокъ за перевозку дровъ зимою; всѣ согласились, Кто нуждался въ деньгахъ. Отсюда крикъ, „гармыдеръ“ въ экономіи: „погодите вы, черти! при- детъ сѣнокосъ, тогда запляшете “. Они навѣрно отработали бы послѣ весенней запашки и я^ровыхъ посѣвовъ. Куда! и слушать не хотятъ: скоро наступитъ жатва, а тамъ снова озимые по- сѣвы, молотьба и, наконецъ, морозы… Нѣтъ. съ такими людьми только судомъ и можно! И потащили—въ самую рабочую пору на трехдневныя мытарства… А Боже жъ нашъ мылый! Ото напасть…

ІТотокъ жалобъ внезапно прекратился: вниманіе крестьянъ привлекъ общій видъ лѣса. Вечернія сумерки сгустились и сквозь рѣдкую сѣть молодой листвы пробивалось столбами зарево пожара; уже слышенъ былъ шумъ горящаго валежника и трескъ вѣтвей на деревѣ. Крестьянамъ и въ мысль не приходило тушить огонь; всѣ смотрѣли спокойно, даже съ нѣкоторымъ облег- ченіемъ въ сердцѣ на причиняемое имъ опустошеніе. Деркачъ одинъ былъ въ тревогѣ: по другую сторону дороги лежала кучами его лучина. Чѣмъ дальше въ лѣсъ—дорога становилась все уже, можно было опасаться, какъ бы пламя не перебралось на эту сторону. Черезъ дорогу ежеминутно перескакивали ужи, вытянувъ шеи, шипа отъ страху. За ними медленными

КІЕВСКАЯ СТАРИНА.

шагами ползла черепаха; заслышавъ человѣческіе шаги, она остановилась и спрятала голову и ноги цодъ щитъ. Увидѣвъ, что животныя ищутъ спасенія на этой сторонѣ, старикъ нѣ- сколыш успокоился, но шаговъ за сто дальше замѣтилъ попе- рекъ дороги чорную полосу перетлѣвшаго вереска и травы. Очевидно огонь перебрался уже черезъ дорогу и пошелъ въ направленіи смолянаго завода. Сердца крестьянъ снова’забились тайною радостью, только Деркачъ призадумался и пошелъ на- задъ, чтобы окопать свою лучину.

Чѣмъ дальше впередъ, тѣмъ пожаръ становился сильнѣе; слышался трескъ, шумъ, шипѣніе; воздухъ былъ переполненъ дымомъ. Приблизившись къ селу, крестьяне увидѣли громадное зарево; раздались голоса: дывиться! майданъ горыть!

—А нехай горыть, абы разомъ изъ Стёбою!

Между тѣмъ со стороны села долетали громкіе голоса— тамъ шелъ отчаянный споръ: Тенжулькевичъ и староста пререкались съ крестьянами, которые отказывались идти тушить пожаръ. Когда подошли люди, возвращавшіеся изъ города, споръ усилился. Долго еще на опушкѣ лѣса, куда мальчики отправились на ночь съ лошадьми, слышались долетавшіе изъ села три громкіе голоса—Тенжулькевича, старосты и Илька Тетери.

—Але жъ твій батько найдужче крычыть, говорили товарищи Петру ку.

—Дыво! отвѣчалъ тотъ. Бо винъ, бачъ, скильвы улыкивъ му- сывъ вперты на едну сосну.

Онъ указалъ на крестьянскій лѣсной участокъ; почти весь онъ былъ вырубленъ, только изрѣдка торчали приземистыя сосны; на каждой изъ нихъ стояло по пять, по шесть ульевъ, изгнан- ныхъ изъ помѣщичьяго лѣса.



Страницы: 1 | 2 | Весь текст


Предыдущий:

Следующий: