Уірискіі інлосоіъ Грігщіі Савввчъ

Уірискіі інлосоіъ Грігщіі Савввчъ Сковорода

ГЛАВА 1-я.

Ученіе Сковороды, по основнымъ чертамъ своимъ, должно быть названо идеалистическимъ. Хотя самъ Сковорода и училъ, что Царствіе Божіе, которое онъ проповѣдывалъ, не трудно, но на дѣлѣ достичь его было, конечно, очень не легко; для этого человѣку нужно было по возможности отрѣшиться отъ житей- скихъ интересовъ и поставить главною цѣлью своей жизни внутреннее усовершенствованіе. Но чѣмъ большихъ жергвъ требовало оно отъ человѣка съ житейской, практической точки зрѣнія, тѣмъ больше и давало ему самаго важнаго въ жизни— счастія. Высшее же счастіе состояло въ полной побѣдѣ духа, дававшей и полный душевный миръ. Но являлся вопросъ, возможно ли было осуществить въ жизни эти самыя высшія требованія нравственнаго идеала Сковороды; являлась необходимость живого личнаго примѣра, который бы доказалъ возможность осу- ществленія его на дѣлѣ. И эту миссію принялъ на себя самъ Сковорода. Такимъ образомъ, въ немъ мы видимъ довольно рѣд- кій примѣръ полнѣйшей гармоніи между ученіемъ и жизнью; онъ жилъ такъ, какъ училъ, и училъ такъ, какъ жилъ. И это обстоятельство пріобрѣтаетъ особую важность, во 1-хъ, въ силу высокихъ требованій его нравственнаго идеала, а во 2-хъ, вслѣд- ствіе того, что Сковорода сознательно, по принципу, съ пол- нымъ убѣжденіемъ, избралъ себѣ свой путь жизни и шелъ по

*) См. „Ківв. Стар.» 1895 г., № 2.

немъ до !сонца. до самой своей смерти, не сворачивая ни направо, ни налѣво, и даже умеръ такъ, какъ долженъ былъ умереть чело- вѣкъ сь его взглядами на смерть. При своемъ широкомъ обра- зованіи, умѣ, краснорѣчіи, онъ, какъ извѣстно, выбралъ себѣ самое низкое зваиіе—нищаго странника, но сдѣлалъ это не въ силу необходимости: наоборогъ, его таланты открывали ему возможность достижения самыхъ высокихъ степеней, особенно въ духовной іерархіи,—а совершенно сознательно, желая такимъ образомъ сохранить внутреннюю свободу и быть учителемъ всего народа въ широкомъ и благороднѣйшемъ смыслѣ этого слова. „Духъ его отдалялъ, говоритъ біографъ Ковалинскій, отъ вся- кихъ привязанностей и, дѣлая его пригаельцемъ, нрисельникомъ, странникомъ, выдѣлывалъ въ немъ сердце гражданина всемір- наго, который, не имѣя юдства, стяжаній, угла, гдѣ главу пре- клонити, сторицею больше вкушаетъ удовольствій природы, про- стыхъ, невинныхъ, беззаботныхъ, истинныхъ, почерпаемыхъ умомъ чистымъ и духомъ несмущеннымъ въ сокровищахъ Вѣч- наго“ (1-е отд. стр. 5—6). Извѣстно, что много разъ Сковородѣ дѣлали весьма заманчивыя съ точки зрѣнія житейской предло- женія: убѣждали его принять монашество, которое доставило бы ему вполнѣ обезпеченное положеніе, честь и славу; губернаторъ Щербининъ представлялъ ему на выборъ любое занятіе—но онъ опять отказался. „Милостивый Государь!—отвѣтилъ онъ ему— свѣтъ подобенъ театру; чтобы представить на театрѣ игру съ успѣхомъ и похвалою, берутъ роли по способностям^ дѣйству- ющее лицо на театрѣ не по знатности роли, но за удачность игры вообще похваляется. Я долго разсуждалъ о семъ и по мно- гомъ испытаніи себя увидѣлъ, что я не могу представить на театрѣ свѣта никакого лица удачно, кромѣ низкаго, простого, безпечнаго, уединеннаго: я сію роль выбралъ, взялъ и дово- ленъ… Еслибы я почувствовалъ сегодня, что могу безъ робости рубить турковъ, то съ сего же дня привязалъ бы я гусарскую саблю и, надѣвъ киверъ, пошелъ бы служить въ войско. Трудъ при врожденной склонности есть удовольствіе» (1-е отд., стр. 22). Самъ Ковалипскій дѣлаетъ по этому поводу еще нѣсколько в.ѣрныхъ замѣчаній, указывая, что Сковородѣ пришлось выдержать здѣсь нѣкоторую внутреннюю борьбу. „Лѣта, дарованія душевныя, склонности природныя, житейскія звали его попере- мѣнно къ приеятію какого либо состоянія жизни. Суетность и многозаботливость свѣтская представлялась ему моремъ, обуре- наемымъ безпрестанно волнами житейскими и никогда плову- щаго къ пристани душевнаго спокойствія не доставляющимъ. Въ монашествѣ, удалявшемся отъ начала своего, видѣлъ онъ

ч

мрачное гнѣздо спершихся страстей, за неимѣніемъ исхода себѣ, задушающихъ бытіе смертоносно и жалостно. Брачное со- стояніе, сколько ни одобрительно природою, но не пріятствовало безиечному его нраву. Не тѣша себя ни на какое состояніе, лоложилъ онъ твердо на сердцѣ своемъ снабдить свою жизнь воздержаніемъ, малодовольствомъ, цѣломудріемъ, смиреніемъ, трудолюбіемъ, терпѣніемъ, благодушествомъ, простотою нравовъ чистосердечіемъ. оставить всѣ искательства суетныя, всѣ попе- ченія любостяжанія, всѣ трудности излишества. Такое самоотвер- женіе сближало его благоуспѣшно къ любомудрію“ (1-е отд., ■стр. 6—7). И если мы припомнимъ ученіе Сковороди о счастіи, то увидимъ, что онъ шелъ по тому пути, который указывалъ другимъ, взявъ на себя роль какъ бы праведника и руководителя болѣе слабыхъ. Онъ не разъ при этомъ сознавался, что нашелъ на этомъ пути то, чего искалъ, т. е. счастіе, хотя многіе склонны были считать его жизнь преисполненной вся- ческихъ бѣдствій и страданій. „Признаюсь, друзи мои, предъ Богомъ и предъ вами, пишетъ онъ въ одномъ изъ своихъ тра- ктатовъ, что въ самую сію минуту, въ которую съ вами бесѣ- дую, брошу нынѣшнее мое счастье, хотя въ немъ состарѣлся, и стану послѣднѣйшимъ горшечникомъ, какъ только почувствую, что доселѣ находился въ немъ безъ природы, имѣя сродность къ скудельничеству. Повѣрьте, что съ Богомъ будетъ мнѣ во сто разъ и веселѣе, и удачнѣе лѣпить одни глиняныя сковороды (намекъ на свою фамилію), нежели писать безъ натуры. Но до- селѣ чувствую, что удерживаетъ меня въ семъ состояніи не- тлѣнная рука Вѣчнаго. Лобызаю оную и ей послѣдую. Презираю всѣхъ постороннихъ совѣтниковъ безсовѣгіе. И если бы я ихъ слушаль, давно бы сдѣлался врагомъ Господеви моему. А

і*нынѣ рабъ Его есмь“ (2-е отд., стр. 119-ТІ20). Нѣкоторые (въ родѣ губернатора Щербинина) пускали въ ходъ доброжелательные совѣты; другіе же прямо осуждали ту жизнь, какую велъ Сковорода (говорили, что онъ ничего не дѣлаетъ и т. п.). И вотъ для опроверженія ихъ онъ выступ аетъ съ двумя письмами, гдѣ развиваетъ свою теорію „недѣланія“, состоящую въ без- прерывномъ умственномъ трудѣ и внутренней работѣ сердца. эМнози глаголютъ, пишетъ онъ Ковадинскому, что ли дѣлаетъ въ жизни Сковорода? Чѣмъ забавляется? Азъ же о Господѣ ра- дуюся. Веселюся о Бозѣ Спасѣ моемъ. Забава, (увеселеніе) римски оЫесіаііо, еллински діатриба, словенски глумъ или глу- мленіе есть кориѳа и верхъ и цвѣтъ, и зерно человѣческія жизни. Она есть центръ каждыя жизни. Всѣ дѣла коеяжды жизни сюда текутъ, будто стебліе преобразуясь въ зерно. Суть нѣкіе бевъ центра живущіи, будьто безъ гавани плывущіи. А я о растлѣн- ныхъ не бесѣдую. Своя коемуждо вѣдь забава мила. Азъ же по- глумлюся въ заповѣдяхъ Вѣчнаго. Ты вѣси, яко люблю Его и яко онъ возлюбилъ мя есть. Речеши, како 10 заповѣдей довлѣюіъ въ долголѣтнюю забаву! Тфу! Аще бы и сугубый Маѳусаиловъ вѣкъ, и тогда довлѣютъ. Ахъ! все омерзѣніемъ и во омерзѣніе исходитъ разнѣ святыни. Ахъ! Не всуе Давидъ: дивна (де) сви- дѣнгя твоя. Все предваряютъ, все печатлѣютъ, всякой кончины суть концомъ и останкомъ безъ мерзости. Вѣчная мати святыня кормитъ мою страсть. Я во вѣки буду съ нею, а она со мною. Вся бо преходятъ, любезная же любовь—ни! Кратко рещи, се есть діатриба и типикъ моей жизни. (2-е отд., стр. 46).

Въ письмѣ къ какому-то Артему Дорофеевичу Сковорода еще подробнѣе развиваетъ эту теорію (1779 г.). „Недавно нѣкто о мнѣ спрашивалъ, пишетъ онъ: скажите мнѣ—что онъ тамъ (въ пустынѣ) дѣлаетъ?“ Если бы я въ пустынѣ отъ тѣлесныхъ болѣзней лѣчился, или оберегалъ пчелы, или портняжилъ, или ловилъ звѣря, тогда бы Сковорода казался имъ занятъ дѣ- ломъ. А безъ сего думаютъ, что я празденъ и не безъ причины удивляются. Правда, что праздность тяжелѣе горъ Ка- вказскихъ. Такъ только ли развѣ всего дѣла для человѣка, продавать, покупать, жениться, посягать, воеваться, тягать- ся, портняжить, строиться, ловить звѣря? Здѣсь ли наше сердце неисходно всегда?.. Такъ вотъ же сейчасъ видна бѣд- ности нашей причина, что мы, погрувивъ все наше сердце въ пріобрѣтеніе міра и въ море тѣлесныхъ надобностей, не имѣемъ времени вникнуть внутрь себя, очистить и поврачевагь самую госпожу тѣла нашего, душу нашу. Забыли мы самихъ себя, за неключимымъ рабомъ нашимъ, невѣрнымъ тѣлишкомъ, день и ночь о немъ одномъ пекущеся. Похожи на щоголя, пекущагося о сапогѣ, не о ногѣ, о красныхъ углахъ, не о пирогахъ, о зо- лотыхъ кошелькахъ, не о деньгахъ. Коликая жъ намъ отсюду тщета и трата? Не всѣмъ ли мы изобильны? Точно всѣмъ и всякимъ добромъ тѣлеснымъ; совсѣмт. телѣга, по пословицѣ, кромѣ коліосъ, одной только души нашей не имѣемъ. Есть, правда, въ нась и душа, но такова, каковыя у шкорбутика или подагрика нот или матрозскій алтына не стоющій козырекъ. Она въ насъ разслаблена, грустна, нравна, боязлива, завистлива, жадная, ничѣмъ не довольна, сама на себя гнѣвна, тощая, блѣд- ная, точно такая, какъ паціэнгъ изъ лазарета. Такая душа если въ бархатъ одѣіась, не гробъ ли ей бархатный? Если въ свѣт- лыхъ чертогахъ пируетъ, не адъ ли ей?.. Не о единомъ хлѣбѣ живъ будетъ человѣкъ. О семъ послѣднемъ ангельскомъ хлѣбѣ день и нощь печется Сковорода. Онъ любитъ сей родъ блиновъ паче всего. Даль бы по одному блину и всему Израилю, если бы былъ Давидомъ, какъ пишется въ книгахъ царствъ, но и для себе скудно. Вотъ что онъ дѣлаетъ въ пустынѣ1)». Очевидно, здѣсь идетъ рѣчь о внутренней работѣ сердца, о такомъ само- познаніи, какому училъ въ своихъ трактатахъ Сковорода. Въ полномъ соотвѣтствіи съ этимъ въ письмѣ къ Ковалинскому Сковорода пишетъ: „Не орю убо, ни сѣю, ни куплю дѣю, ни воинствую, отвергаю же всякую житейскую печаль. Что убо дѣю? Се что! Всегда блаюсловяще Господа, поемъ Воскресеніе его. Далѣе объяснивъ, что Воскресеніе—это Библія, Сковорода продолжаетъ: „тамо и самъ я покоюся, наслаждаюся, веселюся. Пою съ Марономъ: І)еиз поЬіз Ьаес оііа Гесік—Богъ нашъ сіе празднество даровалъ… (2-е отд., стр. 193). Сковорода такъ стремился къ внутреннему созерцанію и самопознанію, до такой степени отвлекался отъ всего земного и погружался въ духовное, что приходилъ въ состояніе глубокой радости, когда на- чиналъ говорить объ избранномъ имъ пути жизни. „Бесѣда двое» заканчивается такимъ именно сильпымъ лирическимъ завлюче- ніемъ; это—радостная пѣснь души, страстно искавшей правды и нашедшей паконецъ высокую цѣль своего существованія. „Прощайте на вѣки дурномудрыя дѣвы, сладкогласный сирены, съ вашими тдѣнными очами, съ вашею старѣющеюся младостью, съ младенческимъ вашимъ долголѣтіемъ и съ вашего рыданія исполненною гаванью. Пойте ваши пѣсни людямь вашего рода! Не прикасается Израиль гергесеямъ. Свои ему ноютъ пророки. Самъ Господь ему яко левъ возреветъ и яко вихрь духа воз- свшцетъ въ крылехъ своихъ и ужаснутся чади водъ… Радуйся кефо моя, Петре мой, гавань моя, гавань вѣры, любви и надежды! Бѣмъ тя, яко не плоть и кровь, но свыше рожденъ еси. Ты мнѣ отверзаеши врата во блаженное царство свѣтлыя страны^ Пятьдесятое лѣто плаваю по морю сему и сего достигохъ ко пристанищу тихому въ землю святую, юже открылъ Господь Богъ мой. Радуйся градо-мати! Цѣлую тя, престоле любезныя страны, не имущія на путехъ своихъ бѣдности и сокрушенія, печали и воздыханія. Се тебѣ приношу благій даръ отъ твоихъ же вертоградовъ—кошницу гроздія и смоквей и орѣховъ, со хлѣбомъ Пасхи, въ свидѣгельство, яко путемъ праотцев ь моихъ внійдохъ въ обѣтованную землю» (2-е отд., стр. 80).

Извѣстно, что Сковорода остановилъ свой выборъ на страннической жизни, совершенно свободной отъ какихъ бы то ни было обязательству только по оставленіи харьковскаго кол- легіума въ 1766 году, когда и занялся составленіемъ своихъ фияосѳфскихъ трудовъ, которые окончательно убѣдили его въ томъ, что онъ избралъ себѣ вѣрный путь. Тогда наступила полная гармонія слова и жизни. Но эта жизнь требовала подъема духа, ибо была постояннымъ, безпрерывнымъ подвтомъ, сама осуществляла ту борьбу плоти съ духомъ, о которой проповѣ- дывалъ Сковорода. Она приводила подъ часъ Сковороду въ со-

стояніе религіовнаго экстаза, возбужденія; отсюда вытекали его сны и видѣнія. И тѣ, и другія имѣютъ чисто психологическое объясненіе; они свидѣтельствуютъ не о мистицпзмѣ его (который можетъ быть разсудочнаго происхожденія и примиряться съ холодностью чувства), а съ искреннимъ, глубокииъ экста- зомъ на редигіозной почвѣ. Въ такомъ соетояніи духа онъ со- здалъ между прочими и свою „Борьбу архистратига Михаила съ сатаною», гдѣ внутренняя борьба въ человѣкѣ двухъ теченій жизненнаго пути (спасительнаго и мірекаго) воплотилась вь образахъ и фигурахъ, имѣющихъ исключительно аллегорическое значеніе. И вотъ здѣсь то Сковорода изобразилъ и самого «ебя, какъ человѣка, избравшаго правый, истинный путь. Это путь душевнаго мира, которымъ, говорить здѣсь Рафаилъ. пошелъ и Варсава (такъ называлъ себя Григорій Саввичъ). „Сей есть путь царскій, путь верховный, путь горній. Симъ нутемъ Енохъ, Илія, Аввакумъ и Филиппъ восхищены, не обрѣтошася въ мірѣ. Симъ путемъ вошелъ на гору Авраамъ вознести въ жертву Исаака и нріялъ отъ Бога печать вѣры. Симъ путемъ возшелъ на гору Фасга Моисей и упокоился. Симъ путемъ шествуеть весь Израиль во обѣтованную землю. Симъ путемъ возшелъ въ Сіонъ Давидъ, насытился священныхъ хлѣбовъ, раздавъ и сущимъ съ вимъ по сковрадному блину. Симъ путемъ воеходитъ въ горняя Маріамъ, цѣлуетъ Елисавету и ублажается. Симъ путемъ во- сходятъ на гору Галилейскую апостолы и видятъ свѣтъ Воскресения. Сей есть путь субботпый, разумный, мирный,.. Сей путь есть радостенъ, но пустъ, пусть, но радостенъ и внѣ его нѣсть спасенія; пустъ же, яко людемъ избраинымъ точно отверстъ міръ мнитъ его быти пустымъ, сирѣчь, суетнымъ. Сіе есть клевета. Миитъ же его паки быти горнимъ, сирѣчь, горькимъ. И сіе клевета. Гора значить превосходство, не трудъ и горесть. Горе глаголющймъ сладкое горькое и вопреки (2-е отд., стр. 202—203). Нѣсколько раньше мы находимъ изображеніе жизни и душевнаго состоянія этого путника—Варсавы, т. е. Сковороды. „ Любезная моя братія! говорить архангелъ Гавріилъ ангеламъ. Отвратите отъ содомлянъ ангельскія очи ваши и призрите на грядущаго предъ вами странника сего на землѣ. Онъ шествуетъ со жезломъ веселыми ногами и мѣстами и спокойно воспѣваетъ; пришлецъ азъ есмь на землѣ… Воспѣвая обращаетъ очи то на десно, то налѣво, то на весь горизонтъ, почиваетъ то на холмѣ, то при исгочникѣ, то на травѣ зеленой, вкушаетъ пищу без- принравную, но самъ онъ ей, какъ искусный пѣвецъ простой пѣснѣ, придаетъ вкусъ. Онъ спитъ сладостно и тѣми же Бо- жіими видѣніями во снѣ и внѣ сна наслаждается. Возстаетъ заутра свѣжъ и исполненъ надежды, воспѣвая Исаіевскую пѣснь: взалчутъ юнѣйшіе и утрудятся юноты и избранный не крѣпцы будутъ; терпящіи же Господа обновлять крѣпостъ, окрыла- тѣютъ, яко орлы, потекутъ и не утрудятся, пойдутъ и не взалчутъ. День его вѣкъ ему и есть яко тысяща лѣтъ и за ты- сящу лѣтъ нечестивыхъ не продастъ его. Онъ по міру паче всѣхъ нищій, но по Богу всѣхъ богатѣе. И что лучше, какъ веселіе сердца, животъ человѣку, жезлъ его есть Господь страстей и вожделѣній его и радости его никтоже возьметъ отъ его. Досталъ онъ сей миръ, не яко же міръ доставать обыче. Онъ возлюбилъ путь и славу Божію. Сей есть истинный миръ и животъ вѣчный, а вѣсть его благовѣстіе. Да слышитъ земля глаголы устъ моихъ! Сей странникъ бродитъ ногами по землѣ; сердце же его съ нами обращается на небесѣхъ и наслаждается. Праведныхъ души въ руцѣ Божіей, у безумныхъ почитаются погибшими и заблудшими; оны же суть въ мирѣ. Хотя тѣлесныя наличности досаждая безпокоятъ, но сей уронт. со излишкомъ награждаетъ, упованіе ихъ безсмертія исполнено и воцарившійся Господь въ нихъ во вѣки. Не слышите ли, что сей пѣшеходецъ поетъ? Какъ не слышать, воскликнули архангелы. Онъ руками ыашетъ и поетъ пѣснь сію; на пути свидѣній твоихъ насла- дихся, яко во всякомъ богатствѣ. Онъ единъ намъ есть милѣй- шій позоръ паче всѣхъ содомлянъ. Мы же его познали. Сей есть другъ нашъ: Даніилъ Варсава“ (2-е отд., 200—201). Здѣсь мы находимъ чрезвычайно важное признаніе Сковороды о томъ. какое счастіе доставлялъ ему сознательно избранный имъ путь матеріальныхъ лишеній, бѣдности, простоты, странничества.

О томъ, какъ произошелъ въ немъ этогъ внутренній пере- ломъ, этотъ окончательный и безповоротный выходъ на новую

дорогу, самъ Сковорода разсказывалъ своему ученику и другу Ковалинскому такъ: избѣжавши моровой язвы въ Кіевѣ и поселившись послѣ этого въ ахтырскомъ монастырѣ, имѣя раз- женныя мысли и чувствіе души моей благоговѣніемъ и благо- дарностію къ Богу, вставъ рано пошелъ я въ садъ прогуливаться. Первое ощуіценіе, которое оеязалъ я въ сердцѣ моемъ, бнла нѣкая развязность, свобода, бодрость, надежда съ испол- неніемъ. Введя въ сіе расположеніе духа всю’волю и всѣ же- ланія мои, почувствовалъ я ВЕіутрь себя чрезвычайное движеніе. которое преисполняло меня силы непонятной. Мгновенно излія- ніе нѣкое сладчайшее наполнило душу мою, отъ котораго вся внутренняя моя возгорѣлась огаемъ и, казалось, что въ жилахъ моихъ пламенное течеяіе кругообращалось. Я началъ не ходить, а бѣгать, аки бы носимъ нѣкіимь восхищеніемъ, не чувствуя въ себѣ ни рукъ, ни ногъ, но будто бы весь я состоялъ изъ огненнаго состава, носимаго въ простраііствѣ кругобытія. Весь міръ исчезъ предо мною; одно чувствіе любви, благонадежности, спокойствія, вѣчности оживляло существованіе мое. Слезы полились изъ очей моихъ ручьями и разлили нѣкую умиленную гармонію во весь составъ мой. Я проникъ въ себя, ощутилъ аки сыновнее любви увѣреніе и съ того часа носвятилъ себя на сыновнее повиновеніе Духу Божію®. Ковалинскій отъ себя прибавляетъ, что до этого момента сердце Сконороды почитало Бога, аки рабъ; съ этихъ же поръ возлюбило его, аки другъ (1-е отд., стр. 28). Здѣсь, въ этомъ признаніи, мы имѣемъ исто- рію душевнаго переворота въ Сковородѣ, причемъ точно указывается и моментъ событія (дѣло происходило;^ 1770 г.), и ближайший поводъ въ нему (перстъ Божій, спасшій его отъ невской чумы). По прошествіи 24 лѣтъ (въ годъ своей смерти въ 1794 г.) Сковорода передавалъ этотъ разсказъ Ковалинскому съ особеннымъ чувствомъ, давая понять, какъ близокъ къ намъ Богъ, какъ Онъ заботится о насъ, хранитъ насъ, подобно тому какъ кокотъ своихъ птенцовъ, собравъ ихъ нодъ свои крылья, если только мы не удаляемся отъ него во мрачныя желанія нашей растлѣнной воли. Ковалинскій, съ своей стороны, въ объ- ясненіе этого явленія, вспоминаетъ разсказы Ксенофонта и Пла

това о геніѣ Сократовомъ, т. е. внутреннемъ тайномъ, необъяс- нвмомъ побужденіи, которому онъ слѣдовалъ. Сковорода также вѣрилъ въ такого генія или Минерву. Онъ пріучалъ себя во всѣхъ дѣяніяхъ жизни придерживаться тайнаго гласа внутреннего, невидимаго и неизъясняемаго мановенія духа, которое есть гласъ воли Божіей и которое люди чувствуя втайнѣ и послѣдуя движенію его ублажаются, не новинуясь же побудителю сему и не памятуя онаго, окаеваются. Онъ, иснытавъ на самомъ дѣлѣ святость тайнаго руководительства сего, возбу- ждалъ ввиманіе въ другѣ своемъ и въ притчахъ къ сему святилищу внутреннія силы Божія и часто приглашалъ прислушиваться изреченіямъ сего прорицалища нетлѣннаго духа, ко- т«раго гласъ раздается въ сердцахъ непорочныхъ, яко друга, въ развращеиныхъ, яко судіи, въ непокорливыхъ, яко мстителя. Онъ называлъ его тѣмъ первобытнымъ закономъ человѣковъ, о которомъ говоритъ Св. Писаніе: еетлѣнный Духъ Твой есть во всѣхъ… Онъ утверзкдалъ, что Сей былъ тотъ самьй геній, которому послѣдуя во всемъ добродушный Сократъ, яко наставнику своему, достигъ степени мудраго, т. е. счастливаго“. (1-е отд., стр. 16—17). Ковалинскій къ этому нрибавляетъ, что Геній—это разумная внутренняя сила человѣка; другіе подра- зумѣваютъ подъ нимъ изощренное чувствованіе добра и зла. У Сковороды это было соединеніе того и другого. Создавъ сво- имъ разумомъ себѣ міровоззрѣніе, Сковорода окончательно укрѣ- пилъ его въ себѣ чувствомъ, обратилъ его въ религію, которою весь проникся и которую сдѣлалъ единственною цѣлью своей жизни. На ней сосредоточились всѣ его душевныя силы— воображеніе, мысль, чувство и воля. И такъ какъ все это было направлено къ внутреннему самопознанію, къ отысканію внутри себя Верховной Силы, съ волей которой онъ хотѣлъ совершенно слить свою собственную, то естественно, что онъ, подобно Сократу, пріобрѣлъ привычку постоянно прислушиваться къ голосу своей совѣсти, особенно въ такихъ случаяхъ, когда въ немъ самомъ происходила борьба побужденій, стремле- ній и желаній. Прекрасной иллюстраціей къ этому можетъ служить слѣдующій разсказъ о Сократѣ, когда его осудили на смерть и друзья совѣтовали, чтобы онъ написалъ оправдательную рѣчь, онъ отвѣтилъ: „я нѣсколько разъ принимался ее писать, но Геній всегда мнѣ въ томъ препятствовалъ. Можетъ быть угодно Богу, чтобы я умеръ нынѣ легкою смертью, пока не прійду въ многоболѣвненную и немощную старость» (1-е отд., стр. 28).

Жизнь Сковороды представляетъ, можно сказать, идеаль-. ное соотвѣтствіе съ требованіями его учевія безъ малѣйшихъ отступленій отъ него даже въ самыхъ незначительныхъ не- важныхъ подробностяхъ. Чтобы убѣдиться въ этомъ, сдѣлаемъ систематическія сопоставленія его ученія и жизни. Общій смыслъ жизни Сковороды, какъ это мы только что видѣли, вполнѣ сходится съ сущностью его учевія. Тоже самое нужно сказать относительно отдѣльныхъ сторонъ его міросозерцанія. Намъ извѣстно уже, что онъ отвелъ Ьибліи первое мѣсто среди источ- никовъ познанія. И въ жизни онъ также не разставался съ этою книгой никогда, зналъ ее изумительно (и при томъ въ подлинникѣ); она была для него главнѣйшимъ основнымъ источ- никомъ, ігредметомъ постояннаго изученія и размышленія; онъ вникалъ во всѣ тонкости ея текста, толковалъ ихъ и заявлялъ, что въ самомъ простомъ на видъ ея изреченіи скрывается часто глубокій смыслъ. „Библія, говоритъ онъ, есть нашъ верховнѣй- шій другъ и ближній, іГриводя насъ къ тому, что есть единое дражайшее и любезнѣйшее. Она есть для насъ предками нашими оставленный завѣть, хранящій сокровище Боговидѣнія. Боговидѣніе, вѣра, страхъ Божій, премудрость есть одно и тоже. Все &то истинная премудрость». „Простите, други мои, говоритъ Сковорода въ своемъ трактатѣ о душевномъ мирѣ, чрезмѣрной моей склонности къ сей книгѣ (т. е. Библіи). Признаю мою горячую страсть. Правда, что изъ самыхъ младеаческихъ лѣтъ тайная сила и маніе влечетъ меня къ нравоучительнымъ кни- гамъ и я ихъ паче всѣхъ люблю; они врачуютъ и веселятъ мое сердце, а Библію началъ читать около 30 лѣтъ рожденія моего, но сія прекраснѣйшая для меня книга надъ всѣыи моими полюбовницами (т. е. другими любимыми книгами) верхъ одержала, утоливъ мою долговременную алчбу и жажду хлѣбомъ и водою, сладшайшей меда и сота Божіей правды и истины, и чувствую особливую мою къ ней природу. Убѣгалъ, убѣгаю и убѣжалъ, за предводительствомъ Господа моего, всѣхъ жи- тейскихъ препятствій и плотскихъ вожделѣній, дабы могъ спокойно наслаждатись въ пречистыхъ объятіяхъ краснѣйшей паче всѣхъ дщерей человѣческихъ Сей Божіей дщери. Она мнѣ изъ непорочныхъ ложеснъ своихъ родила того чуднаго Адама, кой, какъ учитъ Павелъ, созданный по Бозѣ, въ правдѣ и преподобіи истины, и о коемъ Исайя говоритъ:родъ же ею кто исповѣсть? Никогда не могу надивиться пророческой премудрости. Самые праздные въ ней тонкости для меня кажутся очень важными. Такъ всегда думаетъ влюбившійся. Премногіе никакого вкуса не находятъ въ сихъ словахъ—Веніамит волкъ хищникъ: рано ястъ еще и на вечеръ даетъ пищу, очи твои на исполненіяхъ водъ—а мнѣ они несказанную въ сердце вливаюгъ сладость и веселіе, чѣмъ чаще ихъ отрыгая жваніе жую. Чѣмъ было глу- бочае и безлюднѣе уединеніе мое, тѣмъ счастливѣе мое сожительство съ сею возлюбленною въ женахъ, и симъ Господнимъ жребіемъ я доволенъ. Родился мнѣ мужескъ полъ, совершенный и истинный человѣкъ, умираю не безчаденъ. И въ семь чело- вѣвѣ похвалюся, дерзая съ ІІавломъ: не всуе текохъ. Се то тотъ Господенъ человѣкъ, о коемъ писано: не отемнѣютъ очи ею“ (2-е отд., стр. 110—111). И дѣйствительно. запятія Библіей были для Скороводы умственной работой всей его жизни; кь ней направлялось все его философское любомудріе; она въ тоже самое время была для него и единственнымъ источникомъ по- знанія, ибо это послѣднее онъ отождествлялъ съ Богопознаніемъ. она была и цѣлью, и средствомъ познанія, она была сама истина, которую человѣкъ долженъ въ ней познавать посредствомъ разума и вѣры.

Выше мы познакомились съ ученіемъ Сковороды о сяастіи а ѵказавъ. какой жизненный путь онъ сознательно выбралъ себѣ самъ, могли убѣдиться, что и тутъ было полнѣйшее соотвѣтствіе: Сковорода основалъ свое счастіе на внутреннемъ самопознаніи, на своемъ душевномъ мирѣ; и тутъ на немъ самомъ оправдалась (по крайней мѣрѣ до нѣкоторой степени) справедливость его теоріи, которая съ перваго взгляда кажется только афориз- момъ (что истинное счастіе не трудно, ибо оно нужно всякому). Говоримъ „оправдалось», потому что онъ несъ бремя жизни легко, никогда не отступая въ сторону отъ своего пути, и не только не жаловался на свою судьбу, но, наоборотъ, постоянно до глубокой старости и смерти былъ доволенъ и счастливь, живя съ сознаніемъ, что избранный имъ путь былъ для него единственно правильный. Это былъ путь бѣдности и всяческихъ матеріальныхъ липіеній. Сковорода проповѣдывалъ необходимость освобожденія отъ тѣхъ путъ, которыя всецѣло захватываюсь человека и дѣлаютъ его рабомъ своимъ (богатство, почести, знатность рода), и самъ буквально все это примѣнилъ къ себѣ: его не соблазнили ни перспектива виднаго общественнаго положенія, ни даже тѣ обычныя удобства житейской обстановки, которыя могутъ быть оправданы какою угодно системою нравственности, между тѣмъ отказъ отъ нихъ очень труденъ и даетъ себя без- прерывно чувствовать. Всякій человѣкъ имѣетъ право на свой домашній уголъ, на семью, на необходимня средства для своего пропитанія. Сковорода, нисколько не возставая противъ всего этого, самъ добровольно отказался отъ нихъ, чтобы лучше сохранить необходимую свободу духа и дѣятельности. Тавимъ об- разомъ, и здѣсь онъ шелъ не обычнымъ путемъ, а путемъ тяжелого, съ нашей точки зрѣнія, подвига. Отставъ отъ учительской должности въ Переяславѣ, онъ скромно, молчаливо, терпѣ- ливо, безропотно переносилъ недостатки, ^имѣя тогда только двѣ худыя рубашки, одинъ камлотовый кафтанъ, одни башмаки, одни черные гарусные чулки» (1-е отд. стр. 4). Получивъ мѣсто учителя въ харьковскомъ коллегіумѣ (въ 1759 г.), Сковорода „одѣвался пристойно, но просто; пищу имѣлъ, состоящую изъ зелій, плодовъ и молочныхъ приправъ, употреблялъ оную въ вечеру по захожденіи солнца; мяса и рыбы не вкушалъ не по суевѣрію, но по внутреннему своему расположенію; для сна отдѣлялъ отъ времени своего не болѣе четырехъ часовъ въ сутки; вставалъ до зари и, когда позволяла погода, всегда хо- дилъ пѣшкомъ за городъ прогуливаться на чистый воздухъ и въ сады; всегда веселъ, бодръ, легокъ, подвиженъ воздержанъ,

дѣломудръ, всѣмъ доволенъ, благодушествующъ, униженъ предъ всѣми, словоохотенъ, гдѣ не принужденъ говорить, изъ всего выводящій нравоученіе, почтителенъ ко всякому состоянію людей, посѣщалъ больныхъ, утѣшалъ печальныхъ, раздѣлялъ по- слѣднее съ неимущими, выбиралъ и любилъ друзей по сердцу ихъ, имѣлъ набожность безъ суевѣрія, ученость безъ киченія, обхожденіе безъ лести» (ІЬ. стр. 10-я). Въ этихъ словахъ ученика Сковороды Ковалинскаго онъ выступаетъ передъ нами, какъ живой. Здѣсь всякая фраза, всякое слово рисуетъ намъ или образъ жизни его, или нравственную физіономію, или характера Въ своемъ образѣ жизни онъ не былъ аскетомъ; его ве- гетаріанство (употребляемъ современный терминъ) не было ни результатами суевѣрія, ни внѣшнимъ флагомъ его ученія; онъ относился къ этому дѣлу просто, здраво, разумно, безъ фанатизма: „не ѣлъ рыбы и мяса по внутреннему расположенію1, говоритъ Ковалинскій, и этимъ сказано все; т. е. самъ не чув- ствовалъ къ нимъ вкуса, но не.считалъ ихъ вредными для всѣхъ, какъ это проповѣдуютъ современные вегетаріанцы. Еще вступая въ должность учителя харьковскаго коллегіума, онъ не захо- тѣлъ брать причитающагося ему жалованья, полагая, что удо- вольствіе, которое онъ находитъ быть въ семъ случаѣ полезнымъ по склонности своей, замѣняетъ ему всякую мзду; сдѣлавшись же странникомъ, онъ окончательно отказался отъ денегъ, и та- кимъ безсребренникомъ оставался до конца дней своихъ. Когда въ 1794 г. ученикъ и другъ его Ковалинскій, у котораго онъ гостилъ нѣкоторое время, нровожалъ его въ Украйну и хотѣль дать ему на дорогу денегъ (а предстоялъ ему, 74 лѣтнему больному старцу, не малый путь изъ Орловской губерніи въ Харьковскую ]), Сковорода рѣшительно отказался. „Напутствуя его

всѣмъ потребнымъ, разсказываетъ Ковалинскій, давъ ему полную волю, по нраву его, выбрать, какъ хочетъ онъ, куда, съ кѣмъ, въ чемъ ѣхать ему, представилъ ему для дороги, въ случаѣ надобности, нужный запасъ, говоря: „возьмите сіе; можетъ быть въ пути болѣзнь усилится и заставитъ гдѣ остановиться, то нужно будетъ заплатить»… „Ахъ, другъ мой! сказалъ онъ. Неужели я не пріобрѣлъ еще довѣрія къ Богу, что промыслъ его вѣрно печется о насъ и даетъ все потребное во благовремен- ность?“ Другъ его замолчалъ съ приношеніемъ своимъ. (1-е отд., стр. 38). Но и здѣсь опять таки не было отрицанія общественной необходимости денегъ, какъ видно изъ объясненія самого Сковороды (на которомъ мы остановимся далѣе при разборѣ обвиненій его въ Манихейской ереси); онъ только примѣнялъ это требованіе къ себѣ, потому что выбралъ роль бѣдняка голыша нищаго. Но подобно тому, какъ Сковорода не былъ про- повѣдникомъ аскетизма, такъ и въ своей личной жизни онъ не былъ аскетомъ. Онъ, правда, ѣлъ умѣренно и по большей части простую крестьянскую пищу, но не изнурялъ себя голодомъ; онъ былъ противъ пьянства, какъ излишества, но, какъ въ письмѣ къ Тевяшову, хвалилъ древне-римскія пирушки, приправленния мудрой бесѣдой, такъ и самъ не отказывался отъ нихъ, когда его приглашали къ себѣ добрые друзья и знакомые по случаю различныхъ радостныхъ событій своей жизни—именинъ, свадебъ и т. п. Мало того: тѣже близкіе въ нему люди постоянно доставляли ему подарки, выражая этимъ свое расположеніе къ нему; такъ, Ковалинскій и жена его посылали ему музыкальные инструменты, очки, книги и трубку (значить, Сковорода курилъ), сыръ, рыбу, платочки; харьковскій купецъ (бывшій потомъ го- родскимъ головою), Е. Е. Урюпинъ. прииималъ его у себя въ домѣ, сдѣлалъ пиръ, а потомъ свабдилъ его на дорогу виномъ въ бочоночкѣ (другой бочоночекъ даль ему Дубравинь ); свящ. Іавова Правицкаго Григорій Саввичъ просилъ о присылкѣ ему Бабаевскаго (домашняго) пива, очковъ, зимнихъ сапогъ (ко- товъ) и, наконецъ, лимоновъ и ягоднаго соку; въ этомъ послѣд- немъ онъ нуждался по случаю болѣзни (горячки), остатки которой мучили его въ это время2). Чистымъ источникомъ неиз- сякаемыхъ радостей была для Г. С. Сконороды природа, на лонѣ которой онъ проводилъ большую часть своего времени. Онъ не любилъ, какъ мы видѣли, городовъ и предпочиталъ имъ села, но и въ этихъ послѣднихъ выбиралъ „пустыни*, т. е. самыя уеди- ненныя мѣста—лѣса, сады, пасѣки и т. п. Вотъ стихотвореніе несомнѣнно автобіографическаго характера; въ немъ Сковорода изображаетъ собственную жизнь въ обычной деревенской обста- новкѣ: „о селянскій, милій, любый мой покою, всякій печали лишенный! О источниковъ шумъ журчащихъ водою, о лѣсъ зем- ный, прохлажденный, о шумящи кудри волосовъ древесныхъ, о на лукахъ зелень красна, о самота-мати ради душъ небесныхъ, о сумна тихость ужасна, гдѣ развѣ гласъ только птичое даетъ волѣ да сопѣлка Пастухова, какъ вигонитъ овцы въ благовоние поле или въ домъ пригонитъ знова! О мой столякъ малій, ни скупъ ни излишній стравами (кушаньями) селсісими набратій! Ни тѣ, чтобъ господскій раздражнить вкусъ пишній, кухарь присмачилъ (сдѣлалъ вкуснѣе)нанятій, но что синамъзѣ батькомъ, наспѣвгаимъ зъ орання сама варитъ мати въ домѣ! О библіотеко ты моя избранна, о немногимъ книги чтомы“! (2-е отд., стр. 289 — 290). Практика воспитаны Сковороды находится въ полномъ со- отвѣтствіи съ его теоріей. Въ такомъ духѣ онъ воспитывалъ своего питомца Василія Томару и особенно Мих. Ковалинскаго,въ такомъ духѣ онъ велъ преподавааіе и въ Харьковскомъ Коллегіумѣ. „Сковорода, поселившись у Тамары, началъ раньше воздѣлывать сердце воспитанника своего и, разсматрикая природный склонности его, помогать только природѣ въ ращеніи направленіи легкимъ, нѣжнымъ, нечувствительным^ а не безвременно обременять разумъ его науками, и воспиханникъ привязался къ нему внутреннею любовію» (1-е отд., стр. 4—5). Къ Ковалинскому онъ всецѣло примѣнилъ сеою педагогическую теорію: заботился и объ его здоровьѣ ), обращалъ вниманіе на эстетическую сторону его развитія, но главное, дѣйствовалъ развивающимъ образомъ на его умь и сердце. Вотъ что говоритъ объ этомъ самъ Ковалинскій: „Григорій (Саввичъ) часто началъ посѣщать его и, по склонности молодого человѣка, занимать его музыкою и чтеніемъ книгъ, служившихъ поводомъ къ разговору и нравоученію, открывъ въ молодомъ человѣкѣ сердце, какого желалъ, и способности природныя, каковыя лю- билъ, обратилъ вниманіе свое на удобреніе разума его и духа“ (1-е отд., стр. 12). Сковорода хотѣлъ сдѣлать изъ Ковалинскаго своего ученика и послѣдователя—и достигъ этого. Объ этомъ категорически свидѣтельствуютъ съ одной стороны самъ Кова- ливскій, а съ другой—письма къ нему Сковороды, раскрывающія передъ нами во всѣхъ подробностяхъ этотъ процессъ нравственнаго перерожденія ученика подъ вліяніемъ учителя (на этомъ мы еще остановимся ниже). Ковалинскій былъ не только ученикомъ Сковороды по Харьковскому Коллегіуму, но и его интимнымъ питомцемъ, котораго онъ полюбилъ сразу, и эта любовь, съ теченіемъ времени, только усиливалась; другіе ученики Сковороды по Коллегіуму, конечно, стояли отъ него несравненно дальше, но и къ нимъ онъ примѣнялъ свою систему нравственнаго воспитанія, открывъ для нихъ курсъ христіан- скаго добронравія, въ которомъ кратко изложилъ сущность своего христіанско-философскаго міросозерцанія. Наконецъ, тѣже идеи онъ проповѣдывалъ и впослѣдствіи, оставивъ педагогическую дѣятельность въ Коллегіумѣ и сдѣлавшись странегвую- щимъ народнымъ учителемъ въ «широкомъ и благороднѣйшемъ смыслѣ этого слова. И здѣсь онъ оставался наставникомъ, учителемъ съ тою только разницею, что наставлялъ не дѣтей, не юношей, а взрослыхъ. Характерною особенностью его педа- гогическихъ пріемовъ было то, что онъ не подлаживался подъ вкусы и привычки своихъ слушателей, а, наоборотъ, всѣмъ, всегда и вездѣ, прямо и открыто излагалъ свои мнѣнія, изобличалъ заблужденія и предразсудки. И понятно, почему швейцарцу Вернету такая прямая откровенность рѣзкая проповѣдь истины представлялась неудобной; по его мнѣнію, истина должна быть всегда прикрыта пріятною завѣсою.

Но Своворода, со своимъ прямодушіемъ и чистосердечіемъ, былъ далекъ отъ всякой искусственности и фальши. Онъ гово- рилъ и дѣладъ то, что думалъ и чувствовалъ. Такъ онъ посту- палъ и въ самомъ святомъ дѣлѣ своей жизни—религіи. Здѣсь опять онъ жилъ такъ, какъ училъ. Въ ученіи своемъ онъ, какъ мы знаемъ, постоянно обращалъ вниманіе на внутреннюю сторону христіанства, указывалъ и здѣсь, какъ вездѣ, на превосходство духа надъ внѣшностью, обрядомъ, церемоніей. Онъ былъ въ полномъ смыслѣ этого слова духовнымъ христіаниномъ, постоянно всѣмъ сердцемъ своимъ стремившимся къ Богу. „Въ лишеніяхъ своихъ, говоритъ Ковалинскій, призывая въ помощь вѣру, не полагалъ оной въ наружныхъ обрядахъ однихъ; но во умерщвленіи самопроизволенія духа, т. е. побужденій отъ себя происходящихъ, въ заключеніи всѣхъ желаній своихъ въ волю всеблагаго и всемогущаго Творца по всѣмъ предпріятіямъ, на- мѣреніямъ и дѣламъ. Онъ единственно занимался повелѣвать чувству своему и поучать сердце свое не дерзать госяодство- вать надъ норядкомъ промысла Божія, но повиноваться оному во всей смиренности» (1-е отд., стр. 11). Ночью онъ отдыхалъ отъ своихъ глубокихъ размышленій; легкій, тихій сонъ укрѣ- плялъ его силы, изнуренная дневными подвигами. Полунощное время онъ всегда посвящі.тъ молигвѣ, которая протекала вь глубокомъ сосредоточены чувствъ и безмолвіи природы и потому сопровождалась богомысліемъ. Ковалинскій очень каргин-но рисуетъ внутреннюю борьбу, происходившую при этомъ въ Сковородѣ. .„Тогда онъ, говоритъ К., собравъ всѣ чувства и помышленія въ кругъ внутрь себя и обозрѣвъ окомъ суда мрачное жилище своего перстнаго человѣка, такъ воззывалъ оныя къ началу Божію: возстаните лѣнивіи и всегда низу поникшіи ума моего помыслы! Возьмитеся и воввыситеся на гору вѣч- ности. Тутъ мгновенно брань открывалась и сердце его дѣла- лось полемъ рати: самолюбіе вооружалось съ міродержателем ъ вѣка—свѣтсвимъ разумомъ, собственными бренности человѣче- ской слабостями и всѣми тварями, нападало сильнѣйше на волю его, дабы плѣнить ее, возстать на престолѣ свободы ея и быть подобвымъ Вышнему. Богомысліе вопреки приглашало волю его къ вѣчному, единому, истинному благу Его, вездесущему, вся исполняющему а заставляю его облещись во вся оружія Божія, дабы возмощи ему стати противу кознемъ лжемудрія. Какое бореніе! Колико подвиговъ! Возшумѣша и смятешася: надлежало бодрствовать, стоять, мужаться. Небо и адъ борются въ еердцѣ мудраго, и можетъ ли онъ быть празденъ, безъ дѣла, безъ подвига, безъ пользы человѣчеству? Тако за полунощные часы провождалъ онъ въ бранномъ ополченіи противу мрачнаго міра. Возсіявающее утро облекало его въ свѣтъ побѣды и въ торясествѣ духа выходилъ онъ въ поле раздѣлять славословіе свое со всею природою. Сей былъ образъ жизни его“. Таково было недѣланіе Сковороды. „Можно было жизнь Сковороды назвать жизнію“. Такимъ характеромъ отличалось пустынножительство, отшельничество, монашество Сковороды.

Но это была только одна половина его жизни, посвященная внутреннему самопознанію и созерцанію, непосредственному обращенію къ Богу. Другая была направлена къ об- щенію съ людьми и проповѣди имъ тогоже вѣчнаго духа, Бога, къ которому стремился онъ самъ. Тамъ Сковорода исполнялъ заповѣдь любви къ Богу, тутъ другую зановѣдь—любви къ ближнему. Этимъ чувствомъ руководился онъ, посѣщая больныхъ, обращая на путь правды и добра заблудившихся. Отшельникъ въ немъ соединялся съ проповѣдникомъ нравственности. Сосредоточившись исключительно на такомъ чисто духовноиъ Бого-

2*

познаніи, возбудивъ всѣ свои чувства и помышленія къ слу- женію этому невидимому Духу, по себѣ только считая обряди формою, подъ которою должна скрывать ея внутрення сила, Сковорода лично самъ не придерживался ихъ, и это потому что усвоилъ себѣ другой путь—прямого внутренняго непосред- ственнаго общенія съ Богомъ. Конечно, онъ не удовлетворялъ в ь данномъ случаѣ гребованіямъ обычной православной ортодоксальности. „Сковорода думаль, что совершенство человѣка состоите въ дѣланіи истинной пользы ближнему и что таинства и обряди тайноводства относительны въ слову, а царствіе Божіе есть въ силѣ или въ дѣлѣ. (1-е отд., стр. 13—14). Стараясь подъ бук- вальнымъ смысломъ вездѣ открыть высшій духовный, Сковорода вносилъ это аллегорическое толкованіе въ объясненіе таинствъ и разныхъ библейскихъ повѣствованій; съ этой точки зрѣнія онъ объяснялъ таинство евхаристіи, воскресеніе мертвыхъ, судъ Божій, адъ, рай. Вотъ какъ понималъ онъ воскресеніе и судъ Божій. Грядетъ часъ и нынѣ есть, егда мертвіи услышатъ гласъ сына Божія и слышавше оживутъ. Аще убо и нынѣ часъ есть, то почто на утріе на тысящу лѣтъ, на нѣсколько вѣковъ и кру- гообращеній планетъ откладываемъ жизнь, смерть, воскресеніе, судъ, гласъ Сына Божія? Нося уже въ себѣ огнь неугасаемый мучительныхъ желаній и чувствій и червь неусыпаемый угры- зеній совѣсти, можемъ ли сказать, что мы еще не осуждены, что гласъ Сына Божія не слышится въ насъ еще, что труба Божія не низвела еще къ намъ судію страшнаго, праведнаго, судящаго якоже слышитъ онъ сердце наше?“ (1-е отд., стр. 20). „Знаю, что многихъ умы ищутъ равновѣсія въ награжденіяхъ и наказаніяхъ, полагая на свои вѣсы мѣру и число дѣла человѣческія и судъ Божій. Другъ мой! Величайшее наказаніе за зло есть сдѣлать зло, какъ и величайшее воздаяніе за добро есть дѣлать добро. Любовь добродѣтели подобна свѣту огня; зажги огнь—тотчасъ свѣть осіяетъ глаза твои, возлюби, возчувствуй охоту къ добродѣтели— тотчасъ сердце твое освѣтится веселіемъ. Любовь къ порокамь подобна потушенному огню: погаси огнь,—тотчасъ тьма покрыла очи твои; не знаешь, куда идешь, нѣтъ тебѣ различія вещей, міръ не существуетъ для тебя лучшею и величайшею частію: се наказа ніе уже постигло тебя съ самимъ дѣйствомъ. Если Богъ вездѣ, то можетъ ли беззаконникъ быть безъ него? Нѣтъ! Богъ есть въ немъ, судія его, метатель, терніе его, огнь и жупелъ, духъ будетъ, часть чаши ихъ“ (1-е отд., стр. 36—37). Аллегорическому толкованію ІІреображенія и Воскресенія Господня Сковорода посвятилъ двѣ проповѣди, которыя цѣлакомъ вошли въ его „ГІотопъ зміинъ». Злые духи, съ сатаною во главѣ,— это, по мнѣнію Сковороды, злыя, т. е. плотскія наши мысли, и онъ картинно изобразилъ борьбу въ человѣкѣ этихъ добрыхъ и злыхъ мыслей, ангельскаго и діавольскаго сердца въ своемъ произведеніи „Борьба архистратига Михаила съ сатаною». Грѣхи— это наши страсти; чистосердечіе и спокойствіе—это добродѣтели. (2-е отд., стр. 192). Въ письмѣ къ нѣкоему Кириллу1) онъ говоритъ: все оставляю и оставилъ и въ теченіе всей своей жизни намѣренъ только стремиться къ тому, чтобы уразумѣть, что такое смерть Христова, что означаетъ воскресеніе, ибо никто не можетъ возстать со Христомъ, если раньше не умретъ съ намъ. Намъ снится, что мы постигли высоту священнаго писа- нія, между тѣмъ, какъ мы не знаемъ, что такое крещеніе и причащеніе2), хотя эти таинства и считаются понятными для всякаго. Не слѣдуетъ искать Господа только въ храмѣ: онъ близъ насъ, съ нами, внутри насъ; Духъ святой внутри насъ, будучи стражемъ всего добраго и дурнаго; нѣгь добраго человека, у котораго не было бы Бога въ сердцѣ.

Въ церковь Сковорода обыкновенно не ходилъ, но молился всякую ночь въ глубокомъ уединеніи, устремляя свои помыслы къ невидимому Богу. Это отрицаніе обрядовъ и таинствъ сбли- жаетъ какъ бы Сковороду съ сектантами; но, на самомъ дѣлѣ онъ чувсгвовалъ глубокое внутреннее нерасположеніе ко всякому сектанству и при томъ даже въ его идеѣ, ибо оно ско- вывало челонѣка опредѣленными формами, противъ которыхъ онъ боролся всю свою жизнь. Въ этомъ отношеніи между нимъ и основателями русскаго раскола цѣлая пропасть. Тѣ готовы были душу свою положить за единую букву азъ, между тѣмь какъ Сковорода доказывалъ, что познаніе Бога и правды доступно не только всѣмъ безъ различія христіанамъ, но и нѣко- торымъ лучшимъ представителямъ стараго классическаго язычества. У Сковороды вовсе не было религіозной нетерпимости, фанатизма и исключительности: наоборогъ онъ вооружался противъ нихъ чрезвычайно горячо и рѣзко въ своихъ сочиненіяхъ; онъ ихъ отождествлялъ съ суевѣріемъ и считалъ не менѣе вреднымъ явленіемъ, чѣмъ и безвѣріе. „Благочестивое сердце, по его словамъ, между высыпанными курганами буйнаго без- божія и между подлыми болотами рабострастнаго суевѣрія, не уклоняясь ни вправо, ни влѣво, прямо течетъ на гору Божію“. Секты, по его словамъ, происходятъ изъ суевѣрій. „Изъ суе- вѣрій, говоритъ онъ, родились вздоры, споры, секты, вражды междоусобный и странныя, ручныя и словесныя войны, младен- ческіе страхи пр. “ (2-е отд., стр. 252—253). Сковорода, можно сказать, не отрицалъ таинствъ и обрядовъ въ ихъ сущности, а, только старался найти въ нихъ высшій смыслъ и значеніе, по- нималъ ихъ духовно, аллегорически, т. е. относился къ нимъ такъ, какъ и къ Библіи вообще. Это не было, такимъ образомъ, настоящее принципіальное отрицаніе или разореніе закона, а только пополненіе его. Такъ онъ самъ смотрѣлъ на это дѣло. „Многіе, говорилъ Сковорода, не разумѣя меня или не хотя разумѣть, клевещутъ, якобы я отвергаю исторію ветхаго и но- ваго завѣта, потому что признаю и исповѣдую въ оной духовный разумъ, чувствую Богописанный законъ и усматриваю Су- щато сквозь буквальный смыслъ. Я пополняю симъ исторію, а не разоряю, ибо какъ тѣло безъ духа мертво, такъ и священное писаніе безъ вѣры; вѣра же есть невидимыхъ извѣщеніе. Когда я хвалю доблесть воина, неустрашимость, мужество, храбрость его, то симъ не уничтожаю нарядовъ его, ни оружія его. На- рядъ, убранство, оружіе воина есть исторія, а разумъ и слова сей исторіи есть духъ воина, дѣла его… Но историческіе хрис-

тіане, обрядные мудрецы, буквальные богословы, человѣки, духа не имуще, хулятъ то, чего не разумѣютъ“ (1-е отд., стр. 34, 36). Правда лично для себя онъ не считалъ необходимымъ внѣшнихъ формъ Богопочитанія; но это потому, что онъ всецѣло предался, посвятюіъ себя внутреннему непосредственному об- щенію съ Божествомъ, что, конечно, было доступно только та- кимъ исключительно релизіознымъ людямъ, какимъ былъ онъ. Но и въ этомъ личномъ отрицаніи обрядности была огромная разница между Сковородой и сектантами: онъ не увлекался духомъ отрицанія и не дѣлалъ изъ него сущности своей религиозной системы или даже знамени его, какъ это мы видимъ у многихъ изъ нихъ. И тутъ онъ оставался въ вксокой степени послѣдовательнымъ: еслибы отрицаніе обрядности онъ возвелъ въ своего рода культъ, онъ бы этимъ самимъ придалъ ей такое важное значеніе, какого она отнюдь не имѣла въ его глазахъ, онъ бы сталъ въ противорѣчіе съ основами своего міросозер- цанія. Но онъ этого не сдѣлалъ и остался вѣренъ себѣ и въ данномъ случаѣ также точно, какъ былъ послѣдователенъ въ от- ношеніи къ вегетаріанству. Прекрасной иллюстраціей къ этому могутъ послужить три случая изъ его жизни, которые отнюдь не являются доказательствомъ его непослѣдовательности или слабости характера, а наоборотъ ярко рисуютъ его высоко нравственную личность и свидѣтельствуютъ о полномъ отсутствіи въ немъ религіознаго фанатизма, исключительности. „Нѣкогда, разс- казываетъ Баталинъ, Григорій Саввичъ Сковорода жилъ къ Острогожскѣ. Въ это время прибылъ туда преосвященный Ти- хонъ. Узнавъ о его пріѣздѣ, Г. С. всячески избѣгалъ случая встрѣтиться съ нимъ; но преосвященный непремѣнно желалъ видѣть этого необыкновеннаго человѣка и упросилъ хозяина дома, гдѣ жилъ малороссійскій философъ, доставить ему случай къ этому. Случай вскорѣ и представился, не смотря на ісе нежеланіе Г. С. Сковороды. Послѣ обычныхъ привѣтствій завязался разговоръ. Между прочимъ преосвященный сиросилъ у Г. С., до чего онъ болѣе охотникъ. „До пчелъ“, отвѣчалъ тотъ. За этимъ, разумѣется, пошли разсказы о пчелиномъ го- сударствѣ, о примѣрномъ благоустройствѣ этихъ насѣкомыхъ

и пр. Незамѣтно собесѣдники коснулись и религіи. „Почему вы не ходите никогда въ церковь»?, спросилъ преосвященный у Г. С. „Если вамъ угодно, я завтра же пойду®, отвѣчалъ философъ—и дѣйствительно, на другой же день сдержалъ свое слово. Преосвященный никакъ не могъ надивиться такой противоположности между сочиненіями и поступками знаменитаго любомудра Малороссіи’)“ А секреть заключается въ томъ, что такого противорѣчія и не было: оно явилось резульгатомъ сла- баго, поверхностнаго знакомства съ трудами и воззрѣніями нашего украинскаго мудреца. Сковорода, не впадая въ противо- рѣчіе съ собою, могъ, дѣйствительно, явиться въ церковь, па зовъ архипастыря, хотя обыкаовенно предпочиталь молиться въ полномъ и глубокомъ уединеніи. Другой случай передаетъ из- вѣстный К. С. Аксаковъ. „Однажды въ церкви въ ту минуту, какъ священпикъ, выйдя изъ алтаря съ дарами, произнесъ: „со страхомъ Божіимъ и вѣрою приступите», Сковорода отдѣ- лился отъ толпы и подошолъ къ священнику. Послѣдній, зная причудливый нравъ Сковороды и боясь пріобщить нераскаявша- гося (вѣроятно, Сковорода не исповѣдывался у него), спросилъ его: „Знаешь ли ты, какой великій грѣхъ ты можешь сопер- шить, не приготовавшись? И готовъ ли ты къ сему великому таинству? „Знаю и готовъ!», отвѣчалъ суровый отшельникъ, и духовникъ, вѣря его непреложнымъ словамъ, пріобщилъ его охотно 2)“. Третій случай относится уже къ къ послѣднимъ ча- самъ его жизни, когда онъ проживалъ у своего друга помѣ- щика Анд. Ковалевскаго. Этотъ послѣдній, „видя его крайнее изнеможете, предложилъ ему нѣкоторые обряды для приуго- товленія къ смерти. Онъ, какъ Павелъ апостолъ (посланіе къ Римл., гл. Б-я, стр. 28), почитая обряды обрѣзанія ненужными для истинно вѣрующихъ, отвѣтствовалъ, подобно какъ Панелъ же іудеямъ обрядствующимъ. Но, представя себѣ совѣстъ сла- быхъ, немощь вѣрующихъ и любовь христианскую, исполнилъ все по уставу обрядному и скончался(1-е отд. стр. 59). Ка

кое глубокое пониманіе заповѣди іюбви! Какая чуткость и ува- женіе къ убѣжденіямъ ближнихъ! Какая терпимость! Сковорода не боялся смерти, былъ готовъ къ ней и умеръ, какъ подобало умереть истинному философу, всю свою жизнь проповѣдывав- шему безсмертіе. Онъ часто бесѣдовалъ о смерти со своимъ ученикомъ и другомъ М. И. Ковалинскимъ. „Страхъ смерти, говорилъ онъ ему, нападаетъ на человѣка всего сильнѣе въ старости его. Потребно благовременно заготовить себя вооруже- ніемъ противу врага сего, не умствованіями—они суть не действительны—но мирнымъ расположеніемъ воли своей къ волѣ Творца. Такой душевный миръ иріугоговляется издали, тихо въ тайнѣ сердца растетъ и усиливается чувствіемъ сдѣланнаго добра, по способвостямъ и отношеніямъ бытія нашего къ кругу, занимаемому нами. Сіе чувстіе есть вѣнецъ жизни и дверь без- смертія; впрочемъ, преходитъ образъ міра сего и, яко соніе возстающаго, уничтожается**… Жизнь наша, продолжалъ онъ далѣе, это сонъ мыслящей силы нашей. „Прійдетъ часъ, сонъ кончится, мыслящая сала пробудится и всѣ временныя радости, удовольствія, печали и страхи временности сей исчезнуть. Въ иной кругъ бытія поступить духъ нашъ, и все временное, яко соніе востающаго, уничтожится**. (1-е отд., стр. 36). И если принять во вниманіе тотъ внутренній душевный миръ, котпрый давно уже создалъ себѣ Сковорода, если присоединить къ нему сознаніе сдѣланнаго имъ добра и глубокое убѣжденіе въ безсмертіи человѣческаго духа, то для насъ ста- нетъ вполнѣ яснымъ, почему онъ не только безбоязненно, а даже съ радостію уходилъ изъ этого временнаго жилища въ предѣлы вѣчности. Вотъ описаніе его смерти. „Въ деревнѣ (Панъ-Ивановнѣ) у помѣщика А. Ковалевскаго небольшая ,,ким- натка“ окнами въ садъ, отдѣльная, уютная, была его послѣд- нимъ жилищемъ. Впрочемъ, онъ бывалъ въ ней очень рѣдко; обыкновенно или бесѣдовалъ съ хозяиномъ, также старикомъ, добрымъ, благочестивымъ, или ходилъ по саду и по полямъ. Сковорода до смерти не переставалъ любить жизнь уединенную и бродячую. Былъ прекрасный день. Къ помѣщику собралось много сосѣдей погулять и повеселиться. Послушать Сковороду было также въ предметѣ. Его всѣ любили слушать. За обѣдомъ Сковорода былъ необыкновенно веселъ и разговорчивъ, даже шутилъ, разсказывалъ про свое былое, про свои етранствія, испытанія. Изъ-за обѣда встали, будучи всѣ обворожены его краснорѣчіемъ. Сковорода скрылся. Онъ пошелъ въ садъ. Долго ходилъ онъ по излучистымъ тропинкамъ, рвалъ плоды и разда- валъ ихъ работавшимъ мальчикамъ. Такъ прошелъ день. Подъ вечеръ ховяинъ самъ пошелъ искать Сковороду и нашелъ подъ развѣсистой липой. Солнце уже заходило, послѣдніе лучи его пробивались сквозь чащу листьевъ. Сковорода, съ заступомъ въ рукѣ, рылъ яму—узкую, длинную могилу. „Что это, другъ Григорій, чѣмъ это ты занята?»—сказалъ хозяинъ, подошедши къ старцу. „Пора, другъ, кончить странствіе!»—огвѣтилъ Сковорода: и такъ всѣ волосы слетѣли съ бѣдной головы отъ истя- заній! Пора успокоиться!—„И, братъ, пустое! Полно шутить! Пойдемъ!“ „Иду! Но я буду провить тебя прежде, мой благо- дѣтель, пусть здѣсь будегъ моя послѣдняя могила“… И пошли въ домъ. Сковорода не надолго въ немъ остался. Онъ пошелъ въ „кимнатку“, перемѣнилъ бѣлье, помолился Богу и, положивши подъ голову свитки своихъ сочиненій и сѣрую „свитку“, легъ, сложивши накресіъ руки. Долго его ждали къ ужину, Сковорода не явился. На другой день утромъ къ чаю тоже, къ обѣду тоже. Эго изумило хозяина. Онъ рѣшился войти въ его комнату, чтобъ разбудить его, но Сковорода лежалъ уже холодный, окостенѣлый 1)“. Ковалинскій прибавляетъ, что передъ кончиною онъ завѣщалъ похоронить себя на возвышенномъ мѣстѣ близь рощи и написать слѣдующую эпитафію: „Міръ ловилъ меня, но не поймалъ“.

Эта эпитафія дѣйствительно виражаетъ смыслъ ею жизни, и онъ имѣлъ полное право выразиться о себѣ такимъ образомъ, не по тщеславію или самомнѣнію, а по глубокому сознанію въ истинѣ пройденнаго имъ жизненнаго пути, которымъ онъ шелъ прямо, ни разу не свернувъ въ сторону. Кь нему какъ нельзя болѣе подходитъ стихъ Кобзаря Украйны: „мы просто йшлы— у насъ нема зерна неправды за собою11. „Міръ меня ловилъ, но не поймалъ“. Это не значитъ, чтобы Г. С. Сковорода счи- талъ себя какимъ-нибудь анахоретомъ, вполнѣ отрѣшившимся отъ жизни и ея интересовъ. Онъ и не былъ, и не считалъ себя такимъ отшельникомъ, такимъ мертвымъ членомъ общества. Наоборотъ и въ ученіи, и въ жизни онъ стремился къ живой общественной дѣятельности, понимая ее очень широко, вводя сюда и умственный прогрессъ, и нравственное усовершенство- наніе. Онъ только не хотѣлъ быть рабомъ міра, или иначе, рабомъ господствовавшихъвънемъ мнѣній(съ его точки зрѣнія ложныхъ), закоренѣлыхъ и вредныхъ для общаго блага предразсудковъ. Онъ хотѣлъ неприкосноненно сохранить яркую индивидуальность своего ума и жизни, провести ихъ благополучно среди безчисленнаго множества подводныхъ камней и мелей, которыми преисполненъ былъ ,,міръ“, и ввести въ тихую гавань и пристанище внутренняго душевнаго нашего храма Божія. И это ему вполнѣ удалось. Яркимъ пламенемъ горѣлъ этотъ свѣтиль- нпкъ истины и добра въ продолженіе нѣсколькихъ десятковъ лѣтъ, окружающей его тьмы суевѣрій, невѣжества, схоластики, лицемѣрія, ханжества. Приходилось ему держать нерѣдко фонарь для слѣпыхъ, быть звонаремъ для глухихъ; но это его не останавливало; его искреннее, откровенное слово раздавалось и въ послѣдніе годы жизни такъ же точно, какъ и въ началѣ его общественной дѣятельности; остались неизмѣнными даже вкусы и привычки, характеръ; онъ сохранилъ до конца дней своихъ простоту, добродушіе, любовь къ тихимъ назидательнымъ бесѣдамъ въ тѣсномъ пріятельскомъ кругу. Сюжетомъ этихъ бесѣдъ являлся все тотъ же основной вопросъ—господство духа надъ плотью. Уѣзжая отъ Ковалинскаго и обнимая его въ по- слѣдній разъ, собираясь переселиться въ новый міръ Вѣчности, онъ обратился къ нему съ слѣдующимъ послѣднимъ напомина- ніемъ: „можетъ быть, больше я уже не увижу тебя! Прости! Помни всегда, во всѣхъ привлюченіяхъ твоихъ въ жизни то, что мы часто говорили: свѣтъ и тьма,глава и хвостъ, добро и зло, вѣчность и время» (1-е отд., стр. 38). И Ковалинскій оста- вилъ намъ краткую, но чрезвычайно мѣткую характеристику своего учителя въ сочиненной имъ эпитафіи. Здѣсь каждое слово имѣетъ г.іубокій смыслъ и оправдывается всею совокупностью извѣстныхъ намъ документальныхъ данныхъ о Сковородѣ. Вотъ эта превосходная эпитафія, свидѣтельствѵющая не только объ огромномъ уваженіи, правильнѣе, благоговѣніи Ковалинскаго къ Сковородѣ, но и о необыкновенно тонкомъ пониманіи его личности и характера.

„Ревнитель истины, духовный богочтецъ,

И словомъ, и умомъ, и жи.інію мудроцъ:

Любитель простоты и отъ суетъ свободы,

Безъ лести другъ прямой, доволенъ всѣмъ всегда,

Достигь наверхъ иаукч, познавши духъ природы,

Достойный для сердецъ принѣръ Сковорода».

„Ревнитель истины».

Да, это былъ постоянный искатель и смѣлый поборникъ правды, всю жизнь свою ловившій птицу—истину, видѣвшій въ этомъ смыслѣ своей жизни и чистый родникъ неизсякаемыхъ радостей бытія; это былъ правдолюбецъ, какъ въ ученіи, такъ и въ жизни не допускавшій и не знавшій никогда никакихъ компромиссовъ съ житейскими требованіями и правилами узко понятой морали. ,,Духовный боючтецъи… Можно ли было короче и вмѣстѣ съ тѣмъ точнѣе выразить другую не менѣе характерную черту міросозерцанія Сковороды—его внутреннюю духовную религію, столь тѣсно связанную съ истинно фило- софскимъ стремленіемъ къ истинѣ? „И словомъ, и умомъ и жи- знію мудрецъ. Здѣсь ближайшимъ образомъ опредѣляется ха- рактеръ мудрости Сковороды и вмѣстѣ съ тѣмъ типичная особенность его какъ философа: слово у него не расходилась, а тѣсно сливалось съ мыслью, а жизнь вполнѣ соотвѣтствовала слову; онъ училъ такъ, какъ думалъ, и жилъ такъ, какъ училъ. „Любитель простоты и отъ суетъ свободыБолѣе всего онъ любилъ простоту въ жизни и ненавидилъ суету міра, который дѣлаетъ человѣка своимъ рабомъ; онъ стремился къ внутренней свободѣ и полной независимости духа, которая одна равно въ состояніи дать всякому человѣку счастіе. „Безъ лести другъ прямой“… Да, это былъ дѣйствительно не льстивый истинный другъ, цѣнившій дружбу, какъ одно изъ самыхъ высокихъ благъ жизни; онъ предъявлялъ къ ней очень болынія требованія, но и самъ въ полной мѣрѣ имъ удовлетворял^ дружба замѣняла ему бездомному страннику личныя привязанности—родныхъ, жену, дѣтей; неудивительно, поэтому, что въ нее онъ вклады- валъ всѣ силы своего горячаго, преданнаго, открытаго, бьюща- гося любовью къ человѣчеству сердца. Сердечно любя и уважая своихъ друзей, онъ не только никогда не льстилъ ихъ слабостямъ, а, наоборотъ, всегда отмѣчалъ таковы я и не скры- валъ передъ ними своихъ задушевныхъ убѣжденій, хотя бы они были имъ неаріятны и могли вызвать временное или даже и полное охлажденіе; къ этому влекла его искренность и прямота его натуры, не выносившей никакой фальши и сдѣлокъ. ,,До- воленъ всѣмъ всегда“… Это довольство собой было результатомъ душевнаго мира, идею которого проповѣдывалъ Сковорода и который царилъ въ его собственномъ сердцѣ; онъ слилъ свою волю съ волей Божіей и вслѣдствіе этого достигъ оптимистиче- скаго, жизнерадостнаго настроенія, которое сопровождало его до самой смерти, съ которымъ онъ ушелъ и въ могилу, побѣ- дивъ въ себѣ страхъ этого неизбѣжнаго конца, бывшаго въ его глазахъ только давно желанною гаванью и покоемъ. ,,Достигъ наверхъ наукъ, познавши духъ природы11… Сковорода не былъ только начетчикомъ, какъ многіе изъ древне-русскихъ писателей; это былъ наетоящій глубокомысленный ученый, достигшій на- учныхъ вершинъ, работавшій самостоятельно въ избранномъ имъ родѣ знаній и значительно подвинувшій рѣшеніе многихъ спеціальныхъ вопросовъ; вмѣстѣ съ тѣмъ это былъ широко образованный человѣкъ, воспитавшій свой умъ на классической литературѣ и философіи; природныя способности въ соединеніи съ духомъ научной пытливости и съ общимъ образованіемъ, которое онъ старался повернуть изъ его западно-европейскаго первоисточника, помогли ему создать цѣльное, свободное отъ противорѣчій міросозерцаніе, которое онъ проиодилъ всю свою жизнь. Его ученіе было посвящено висшимъ вопросамъ духа и касалось съ одной стороны человѣка, а съ другой природы, этого болыпаго міра, который, по его мнѣнію. состоялъ изъ безчислен- наго множества другихъ меныпихъ міровъ. „Достойнѣй для сердецъ примѣръ Сковорода11 Жизнь Сковороды, стоявшая въ полномъ соотвѣгствіи съ учевіемъ, посвященная исключительно дѣятелъной любви къ Богу и ближнему, является высокимъ образцомь, достойнымъ подражанія. Но особенно поучительна «го общественная работа надъ своимъ нравственнымъ усовер- шенствовапіемъ; она дѣйствуетъ уже не на умъ, а на наше чувство; она не поражаетъ, не удивляетъ, а трогаеть насъ, заставляешь биться наше сердце горячимъ сочувствіемъ къ пыі- кому любвеобильному сердцу этого человѣка, котораго нѣкото- рые, однако, называли мизантропомъ и пессимистомъ!

Д. Вагалѣй.

=«Е^§^3№=*) Рук. бк—а Ими. ХарыЕ. Университета.

*) 1-е отдѣлевів, сгр. 64—65.

*) См. объ этоиъ латинское стихотворевіѳ Сковороды, сущаость котораго заключается въ слѣдующихъ стихахъ. „Ргизіга согриз е<Ш, яиі іп согроге зізііі ейепйо, чиі пес иі ай шепнет ргодгейіаіиг есНі,... аите тіЪі сит Сагпе Апітит, Сягіззте, СЬгізІі еі зіс сит Оотіпо Врігііиз ипиз егіз. (ІЬііет. 79, 80). ср. также 58-е прсьио, стр. 93.

х) Москвитяпиаг, 1849, .\і 24, стр. 68.

*) Украинская сіарива, сгр. 68.

Предыдущий:

Следующий: