Нисколько страничекъ изъ моихъ воспоииеаніЕ



НИСКОЛЬКО СТРАНИЧЕКЪ ИЗЪ МОИХЪ ВОСПОИИЕАНіЕ

Въ № 2-мъ 1893-го года были напечатаны въ „Кіевской Старииѣ* мои воспоминанія, касавиііяся періода моей жизни въ Петербургѣ и знакомства моего съ Н. И. Костомаровым^ Т. Г. Шевченкомъ, С. С. Гулакомъ – Артымовскимъ и др. Теперь я хочу подѣлиться тѣми впечатлѣніями, которыя остались у меня отъ времени пребыванія моего въ юго-западномъ краѣ сейчасъ послѣ польскаго возстанія.

Оставивши окончательно Петербургъ, я пріѣхалъ съ семей- ствомъ въ м. Радзивиловъ, волынской губерніи, расположенное на самой австрійской границѣ, гдѣ мнѣ назначена была постоянная служебная квартира. Польское возстаніе хотя было потушено, но броженіе продолжалось; войскъ, какъ для м. Рад- зивилова, было сосредоточено немало: стояла часть пѣхотнаго Селингинскаго полка, уланы, козаки и батарея 11-ой бригады. Семейной квартиры не было возможности найти, и, благодаря обширной почтовой станціи, я прожилъ въ ней съ семействомъ до двухъ мѣсяцёвъ. Въ Радзивиловѣ тогда жилъ начальникъ таможенная радзивиловскаго округа, генералъ-маіоръ Богданъ Ивано- вичъ Крейтеръ, изъ гвардейскихъ офицеровъ. Въ таможнѣ было много чиновниковъ изъ Петербурга, такъ-что аизнь не казалась скучной, не смотря на сгѣснительное квартирное положеніе. Офицеры ежедневно проводили время у полиціймейстера, капитана Федора Владиміровича Зайковскаго, человѣка хлѣбо- сольнаго и гостепріимнаго. Въ нашей компаніи очень часто бывалъ ксендзъ мѣстнаго костела, человѣкъ уже пожилой и весьма сдержанный. Очень много было между таможенными чиновни- ками поляковъ, или лучше оказать—католиковъ, даже съ чисто русскими фамиліями, напримѣрь—Афанасьева..

По разсказамъ очевидца, таможенная чиновника Григоровича, въ началѣ 1863 г. польскій генералъ Милославскій или Мирославскій (когда и кто его произвелъ въ генералы, остается неизвѣстнымъ) подступилъ къ Радзивилову съ трехтысяч- нымъ отрядомъ повстанцевъ. Когда узнали о движеніи на Рад- зивиловъ Милославскаго, пограничная таможенная стража быйа снята для охраны таможни, а пѣшая вошла въ составъ инвалидной роты. Мнлославскій остановился на самой границѣ по таможенной дорогѣ. ведущей изъ Радзивилова въ Броды. Польше конные разъѣзды взяли Григоровича, оставленная для охраны пограничной рогатки, и представили своему генералу. Генералъ этотъ очень былъ обходителенъ и любезенъ, разспро- силъ его, о чемъ ему нужно было, затѣмъ спросилъ „якего вы- знаня“, т. е. какой религіи; отвѣтомъ Григоровича было, что онъ русскій и нравославный, на что генералъ сказалъ: ,,ты русинъ, а потому и православный; какой-бы ты ни былъ религіи— это ничего не значитъ, но ты все-таки русинъ этого края“,— и затѣмъ велѣлъ его отпустить, съ приказаніемъ не трогать его, какъ исполняющаго свою службу. Послѣ этого генераломъ этимъ была послана шайка въ тысячу человѣкъ въ Радзивиловъ обходнымъ путемъ, не чрезъ таможню, а на предмѣстье „Левятинъ“. Отрядъ вошелъ въ Радзивиловъ стройными колоннами; такъ какъ войскъ напшхъ, за исключеніемъ инвалидной роты и пограничной стражи, не было, то дали возможность войти повстанцамъ въ самое мѣстечко. На военномъ совѣтѣ отряда нашего, состоящая изъ одной роты, рѣшено было двинуть наши силы противъ непріятеля подъ командою капитана Полищука- Замлинскаго. Отрядъ нашъ двинулся на встрѣчу, но, при видѣ стройныхъ колонъ консенъеровъ, оробѣлъ и сталъ на мѣстѣ; впрочемъ, благодаря храбрости командира-капитана, который съумѣлъ воодушевить солдатъ, они двинулись впередъ и завязали перестрѣдку. По первому выстрѣлу былъ убитъ предво- дитель-довудца тысячной арміи Подгородинскій, вслѣдствіе чего неп- ріятель смѣшался; начали отступать тѣмъ же путемъ, въ безпо-

рлдкѣ и, няконсцъ, при сильномъ яапорѣ со стороны нашей, начали бросать оружіе и прятаться по жидовскимъ хатамъ; а другіе черезъ огороды и рвы бѣжать за границу, находящуюся въ 1 ‘/г верстѣ отъ мѣстечка. Заднія колонны польскаго отряда, болѣе сохранившія строй, отступили тѣмъ же путемъ чрезъ Левятинскую плотину. Крестьяне наши, видя бѣгство поляковъ, бросились на нихъ, кто съ чѣмъ только могъ. Пошли въ дѣло вилы, косы и колья. Отъ сильной паники много поляковъ попряталось въ тростникѣ на Левятинскомъ прудѣ и много ихъ тамъ потонуло. Милоелавскій, узнавши о пораженіи части его войска, не спѣшилъ на помощь, а разругалъ свой ржондъ за увѣреніе его, что ему только слѣдуетъ показаться на границѣ, какъ все населеніе русское и польское нашего государства бросится ему чуть-ли не въ объятія. „Я вижу”, говорилъ, онъ „что крестьяне больше свирѣпствовали, чѣмъ регулярный войска”, изатѣмъ съ уцѣлѣвшимъ отрядомъ удалился вовнутрь Галиціи. Однихъ убитыхъ поляковъ похоронено на польскомъ кладбищѣ болѣе 60-ти человѣкъ; въ общей могилѣ за плотиной на „Левятинѣ“ тоже насыпанъ большой курганъ, гдѣ похоронено тоже немало убитыхъ крестьянами и уто- нувшихъ, но сколько именно—преданіе умалчиваетъ. А сколь- ко-жъ было раненыхъ и взятыхъ въ плѣнъ! Вообще у поляковъ выбыло изъ строя немало. Съ нашей стороны тоже были убитые и раненые, до 15-ти человѣкъ, но это сравнительно количество небольшое. Русскіе воины были похоронены на русскомъ кладбищѣ, отдѣляющемся отъ польскаго однимъ деревяннымъ забо- ромъ; кругомъ-же кладбища, какъ польскаго, такъ и русскаго возведена одна ограда. Кладбище съ двухъ сторонъ входитъ въ самое мѣстечко. Однажды во время прогулки съ дѣтьми возлѣ кладбища, меня подстрекнуло любопытство зайти на кладбище и посмотрѣть на памятникъ павшихъ русскихъ воиновъ. На общей могилѣ поставленъ былъ крестъ съ надписью времени событія. Няня дѣтей моихъ, пріѣхавшая съ нами вмѣстѣ изъ Петербурга, уроженка ярославской губерніи, женщина уже пожилая, грамотная и отъ природы разумная, обратилась ко мнѣ съ вопросомъ: „что это значитъ: ограда кругомъ кладбища одна, а посрединѣ перегорожено заборомъ; кресты, какъ тутъ, такъ и по другую сторону забора одинаковые?” Я ей объяснила, что это русское кладбище, гдѣ мы гуляемъ, а тамъ—польское. „Господи Іисусе Христе”! воскликнула старуха: „что же это? одинъ только заборъ?—„Согласенъ съ тобою”, отвѣчаю ей: „одинъ только заборъ, и вотъ уже тысячу лѣтъ, какъ эта перегородка отдѣляетъ насъ отъ живыхъ и мертвыхъ напшхъ братьевъ.”

Дальше оставаться жить на почтовой станціи, при семей- номъ положеніи моемъ, было немыслимо. Стѣсненіе и неудобства заставили меня нанять домъ въ уѣздномъ городѣ Кременцѣ, отстоящемъ отъ Радзивилова въ 45 верстахъ, и перевезти туда семейство. Сборы были не велики; все было упаковано; запрягли вь экипажъ почтовыхъ лошадей и тронулись въ путь. Дорогою, подъ Радзивиловымъ встрѣтили подъ военнымъ кон- воемъ партію плѣнныхъ поляковъ; ихъ направляли въ Радзивиловъ, для передачи австрійскимъ властямъ, какъ оказавшихся австрійскими поданными галичанами. Австрійское же правительство, по договору съ нашимъ обезоруживало инсур- гентовъ, бродившихъ по австрійской пограничной территоріи, и тѣхъ, которые оказывались русскими подданными, передавало намъ тоже обратно. На эту партію плѣнныхъ обратила вниманіе та-же няня. „Что это за мальчики и куда ихъ гонятъ? да какіе славные ребята, ровно-бы изъ благородныхъ!“ Когда я ей объяснилъ, что это плѣнные польскіе воины, которые вздумали воевать съ Россіей, то старуха ахнула: „да вѣдь это дѣти; у насъ въ Россіи такихъ малолѣтокъ при кулачныхъ бояхъ ггосылаютъ въ задоръ, а въ бою одни пожилые да старики дѣло вершатъ“.

Въ Кременцѣ я устроилъ домъ по семейному, а самъ отправился по служебнымъ дѣламъ въ объѣздъ и между прочимъ заѣхалъ въ Почаевъ. Пріѣхавши въ Почаевъ, я прямо направился въ становую квартиру, гдѣ засталъ полный дворъ солдатъ въ полной походной формѣ. Обстоятельство эго меня нисколько не удивило, такъ какъ постоянно происходили фалыпивыя тревоги то въ одномъ, то въ другомъ мѣстѣ, благодаря тому, что являлись донесенія, будто изъ заграницы такого-то дня прійдутъ шайки инсургентовъ; въ болыпинствѣ-же случаевъ это не оправдывалось. Изъ Почаева я направился къ границѣ въ с. с. Крутневъ и Лопушню. Въ то время въ каждомъ селѣ стояла стража изъ мѣстныхъ крестьянъ съ пиками, которая никого не пропускала, хотя бы и изъ оффиціальныхъ лицъ, пока не будетъ предъявленъ видъ за печатью. Если въ числѣ стражи были грамотные, что въ то время было большою рѣдкостью, то не приходилось долго ждать пропуска; въ противномъ-же случаѣ для прочета нужо было ѣхать къ мѣстному священнику, или же, за отсутствіемъ священника, къ дьячку, на что не мало терялось времени. При этомъ не обходилось безъ курьезовъ. Мнѣ разсказывалъ одинъ помѣщикь полякъ, что ему нужно было выѣ- хать изъ дому непремѣнно по весьма важному дѣлу, а за сви- дѣтельствомъ приходилось посылать къ исправнику, или же становому; процедура эта была не легкая, а время не тераѣло. При- думывалъ я всѣ способы, разсказывалъ онъ, какъ бы уѣхать, и, роясь безсознательно въ бумагахъ, нашелъ старыя афиши Варшавскаго цирка, гдѣ были изображены четыре лошади и два сѣдока на колесницѣ Римскихъ проконсуловъ. Недолго думая, я велѣлъ закладывать четверку лошадей и отправился въ путь. На дорогѣ, въ первомъ селеніи по пути стража меня остановила, требуя паспортъ; я вынулъ афишу и показалъ со страхомъ, боясь, чтобы меня не задержали съ этимъ доку- ментомъ, но каково-же было мое удивленіе, когда крестьяне пришли въ восторгъ отъ этого нагляднаго документа, говоря: „оце паспортъ настоящій, дывысь! и тутъ четверо коней и два сыдыть, и у пана тожъ саме; оттаки бы ‘ всимъ выдавали паспорта, то не було-бы замороки”, и меня свободно пропустили. Но говорятъ, бывали случаи еще покурьезнѣе, свидѣтельству- ющіе о томъ, какъ своеобразно понимали иногда крестьяне, поставленные на стражѣ, свои обязанности. Имъ велѣно было съ проѣзжающими отправляться къ батюшкѣ, или въ волость, для прочета паспорта. По разсказу одного очевидца, было такъ. „Когда я подъѣзжалъ“, говорить онъ, „къ селу, меня стража остановила, требуя съ однимъ изъ стражниковъ ѣхать къ ба- тюшкѣ читать предъявленный мною имъ документъ. Тутъ-же вслѣдъ за мною подъѣхалъ другой господинъ, который не имѣлъ никакого документа для свободная пропуска. Стража обратилась къ пріѣзжему за докѵментомъ; отвѣтъ послѣдовалъ: „у мене нема ніякои бумаги“—„Ну, то йидьте соби съ Богомъ“.

—„Какъ такъ“? обратился я къ стражѣ: „меня задержали съ пасдортомъ, а этотъ панъ-безъ паспорта, и его свободно пропускаете“? „Бо у его нема чого чытать, то нехай соби йиде съ Богомъ“.

Пріѣхавши въ село Лопушню, расположенное на самой границѣ, я остановился въ волости, гдѣ и ночевалъ. Ночью слышу шумъ и бѣготню; я соскочилъ съ постели и обратился къ стойчику съ вопросомъ: „что это за бѣготня”? Стойчикъ объяснилъ мнѣ, что ночью пришла бумага отъ станового, чтобы люди, „хто мае пыки“, шли въ Почаевъ, „бо кажуть, що пидъ Каменемъ (польскій монастырь называется Подкаменемъ, расположенный отъ границы верстахъ вь двухъ, а отъ Почаева неболѣе 9 или 10 верстъ, откуда видѣнъ какъ на ладони) зибралось багацько польскаго війска и хоче идты на Почаивъ“. Впослѣдствіи оказалось, что это была тоже фальшивая тревога. Изъ Лопушни нужно было мнѣ ѣхать въ Старыя Алексѣенцьт, принадлежавшіе графу Ржещевскому, и служебныя обязанности заставляли меня видѣться съ самимъ помѣщикомъ; но графа я не засталъ дома, почему мнѣ пришлось объясняться съ женою его. Графиня оказалась женщиною очень развитою, съ утон- ченнымъ воспитаніемъ; но вся бѣда была въ томъ, что по-русски не могла или не желала говорить. Наше объясненіе не поддавалось пониманію ни на одномъ языкѣ. Наконецъ, она обратилась ко мнѣ съ вопросомъ:—„а панъ муви по-хлопску?“ „Хлопскаго языка нѣтъ, а есть языкъ малороссійекій, на ко- торомъ наши крестьяне объясняются и говорятъ“, отвѣчаю ей, „ия его понимаю.—„Ну, то добже, то бендземы мувиць по малороссійску”,—и какъ оказалось, графиня прекрасно владѣла этимъ языкомъ.

На другой день я возвратился въ Почаевъ и остановился въ домѣ’еврея Мордка, у которая останавливались всѣ, какъ

4*военныя, такъ и граждапскія власти, какъ въ единственному чистомъ и порядочномъ домѣ. Мордко сообщилъ мнѣ, что вчера у пристава былъ обыскъ, и его уже арестовали, что по этому дѣлу и его, Мордка, военная коммиссія допрашивала. Причина обыска у пристава и ареста его, какъ разсказалъ мнѣ Мордко, человѣкъ всевѣдущій и разбитной малый, была слѣдующая. Еще до повстанія, приставъ одолжилъ одному помѣщику поляку своего стана 2 тыс. р.; а когда вспыхнуло повстапіе, то долж- никъ панъ перешелъ границу и постудилъ въ одну изъ поль- скихъ бандъ, сформированныхъ заграницею. Приставъ заалъ чрезъ евреевъ, гдѣ находится его должникъ, и по этому поводу велъ съ нимъ переписку, настаивая на возпратѣ ему денегъ. Переписка эта была перехвачена и доставлена полковнику, командиру Селенгинскаго полка Салову, какъ начальнику во- енно-пограиичнаго отряда. Сейчасъ же былъ произведена обыскъ, и пристава арестовали; какъ я слышалъ, его въ скоромь времени засудили въ Сибирь и чуть ли не въ каторжныя работы.

Возвратившись домой, въ Кременецъ, я засталъ жену въ слезахъ: плакала она вмѣстѣ съ няней, соскучившись по роди- нѣ, а болѣе всего оттого, что все окружающее—другой народности, съ другимъ, непонятнымъ для нихъ языкомъ. Чиновника уѣздные если и были русскіе, то женаты были на полькахъ, вслѣдствіе чего въ семействахъ преобладалъ польскій языкъ; однимъ словомъ—попали онѣ въ другой міръ по нравамъ, вѣрѣ, языку и политическимъ тенденціямъ. А тутъ еще подвернулся такой случай. Во время моего отсутствія въ Кременцѣ, на военной гауптвахтѣ умеръ содержавшійся по подозрѣнію въ по- іитическихъ польскихъ дѣлахъ православный помѣщикъ Сна- новскій. Жена, увидѣвши изъ оконъ своей квартиры церковную процессію съ крестами и хоругвями (въ Петербургѣ съ такимъ парадомъ никого не хоронятъ) и немалое количество дамъ, преимущественно полекъ, какъ оказалось впослѣдствіи, ожидавшихъ выноса тѣла, подстрекаемая любонытствомъ, и сама отправилась съ няней туда; но исправникъ, пріѣхавши на, мѣсто сборища, разогналъ публику и безцеремонно пригрозилъ дамамъ, что если онѣ не разойдутся, то онъ всѣхъ ихъ посадить за рѣшетку, а процессіи велѣлъ удалиться. Жена моя была зрительницей, а не участницей’ въ этой оваціи и нисколько не подозрѣвала, что это была со стороны поляковъ ма- нифестація; однако угроза исправника и безцеремонное обра- щеніе, чего, конечно, она въ Петербургѣ не видала и не слыхала, произвели на нее удручающее вііечатлѣніе. Изъ этого она составила себѣ понятіе, что въ этомъ краѣ иного обращеаія и не бываетъ.

Въ маѣ мѣсяцѣ 1864 г. я опять переѣхалъ съ семействомъ въ м. Радзивиловъ, во избѣжаніе расходовъ на частые поѣздки, а главное потому, что Радзивиловъ представлялъ колонію рус- скихъ людей, и семейство мое находило болѣе утѣшенія среди своихъ, чѣмъ въ Кременцѣ. Въ началѣ іюня того же года я отправился въ уѣздъ, на самой границѣ—къ м. Алексѣенцамъ. На пути я заѣхалъ на Ледоховскій постъ къ знакомому мнѣ пограничному офицеру. Ностъ находился въ полѣ, на самой границѣ. Гуляя по границѣ, я обратилъ вниманіе на бѣленькую крестьянскую избу на австрійской территоріи, стоящую отъ поста не далѣе полуверсты совершенно особнякомъ въ полѣ. Я спросилъ своего спутника, кто тамъ живетъ. Вмѣсто прямого отвѣта, спутникъ мой пригласилъ меня отправиться къ той избѣ, говоря, что увидимъ тамъ интересный феноменъ. Сначала я не рѣшался переходить границу, изъ опасенія быть задержан- нымъ австрійскими властями; но мой знакомый увѣрилъ меня, что этого быть не можетъ, и я рѣшился перейти границу. Вошли мы въ избу и увидѣли старика, сидѣвшаго за работой съ иголкой; онъ сейчасъ-же поднялся, сталъ во фронтъ, и въ отвѣтъ на наше привѣтствіе, держа руку по-швамъ, отчетливо отвѣтилъ: „здравія желаемъ ваше благородіе“. Сразу можно было узнать въ старикѣ николаевскаго солдата: волосы выстрижены на головѣ по-солдатски, сѣдые баккенбарды сливались съ усами, подбо- родокъ выбрить, на груди изъ цвѣтной матеріи теплый нагруд- никъ. Я спросилъ, въ какомъ онъ полку служилъ, и отвѣтъ послѣдовалъ—въ гренадерскомъ корпусѣ, князя Суворова полку, а стояли то въ Москвѣ, то въ Новгородѣ, а въ Петербургъ подъ красное ходили въ лагерь.—„Какъ же ты, старикъ, по-

палъ сюда, заграницу, ты—русскаго царя воинъ? На заданный мною вопросъ, старикъ сначала пригласилъ насъ усѣсться и началъ свое очень романическое повѣствованіе. „Это было, ваше благородіе, такъ. Я родомъ галичанинъ, изъ ближайшей отсюда деревни; съ малыхъ лѣтъ, будучи мальчуганомъ шустрымъ, про- ворнымъ и расторопнымъ, попалъ я въ партію контрабандистовъ; сначала посылали меня въ развѣдчики на границу, узнать, какъ и гдѣ расположена пограничная стража, а когда я уже подросъ, то началъ самъ носить контрабанду съ товарищами, а послѣ того, замѣтивъ мою ловкость, пригласили меня въ партію кон- ныхъ контрабандистовъ, и со временемъ я самъ уже былъ вожа- комъ партіи. Товары мы доставляли въ Почаевъ, Кременецъ и даже въ г. Дубно, верстъ за 50. Лошадей намъ выбирали что ни есть лучшихъ, выносливыхъ и бѣгуновъ, на случай погони, чтобы возможно было уйти. Въ одинъ пріемъ товары возили партіей человѣкъ въ двѣнадцать, на десятки тысячъ рублей. Въ партіи моей находились и закордонные крестьне с. Ледухова. Между нами въ одно время возникъ споръ: не подѣлились, какъ слѣ- довало быть, заработанными деньгами, и на меня больше всего озлились Ледуховскіе компаніоны; когда же я сопровождалъ небольшую партію съ контрабандою въ м. Почаевъ, а путь ле- жалъ черезь Ледуховь, то на меня сдѣлали засаду и задержали въ селеніи; контрабанду отобрали, а какъ это было во время реврутскаго набора, то, недолго думая, заковали меня въ кандалы и на другой день повезли въ пріемъ и сдали въ солдаты за свое общество. Жаловаться я не рѣшился, такъ какъ меня напугали, что если я только пожалуюсь, то меня, какъ пойманная съ контрабандою, сошлютъ въ Сибирь. У меня созрѣлъ было планъ бѣжать, но наеъ привели къ присягѣ и сейчасъ же отправили съ партіею рекрутъ въ Москву; и чѣмъ дальше мы углублялись внутрь Россіи, тѣмъ побѣгъ мой казался бо- лѣе невозможнымъ. Наконецъ, послѣ долгаго похода, прибыли мы въ Москву, и меня, какъ парня рослаго и здороваго, назначили въ гренадерскій полкъ князя Суворова. Сначала въ полку было мнѣ трудновато, но я парень былъ смышленый и усердный къ дѣлу, скоро понялъ службу, и на

чальство мною было довольно, о побѣгѣ я уже не помышляль. На письма къ женѣ не получалъ отвѣтовъ: должно быть, письма не доходили къ ней; а тутъ наступила война венгерская, а послѣ—турецкая. Будучи постоянно въ походахъ и передви- жепіяхъ, я мало-по-малу про родину началъ и забывать. Благодаря Бога, 25-ти лѣтній срокъ пробѣжалъ незамѣтно. Получивши отставку, я пожелалъ побывать на родинѣ; хотя и не думалъ застать никого изъ родныхъ въ живыхъ, но меня тянула какая-то невидимая сила, и я желалъ хоть взглянуть на тѣ мѣста, гдѣ я родился и провелъ свою юность. Прибывши въ с. Ледѵ- хово, откуда былъ сданъ въ солдаты, я многихъ уже изъ знако- мыхъ не засталъ въ живыхъ. Изъ Ледухова нужно было пробраться заграницу на свою родину, отстоящую въ 6 верстахъ, но переходить границу я побоялся, такъ какъ я считался уже русскимъ, да еще солдатомъ; въ родное село явиться было небезопасно: могли судить, какъ бѣглеца изъ своей родины. Но большого труда мнѣ не представлялось собрать нужныя для меня свѣдѣаія о родныхъ. Нашелся одинъ изъ крестьянъ, который перешелъ границу ночью и, побывавъ въ моемъ селѣ, въ ту же ночь возвратился обратно съ двоюроднымъ моимъ братомъ. Послѣ долгихъ разспросовъ о родителяхъ, братьяхъ, сестрахъ и женѣ, я узналъ, что почти никого не осталось въ живыхъ, а жена въ скоромъ времени послѣ моей сдачи въ солдаты пошла за кордонъ, т. е. въ Россію, и больше уже не возвращалась. Оставаться въ Ледуховѣ было невозможно: ни родныхъ, ни своихъ, ни* кола, ни двора, какъ говорится, своего не было; нужно было искать работы,—я и направился въ м. Радзивиловъ. Сборы были, какъ солдату, не велики; уложивъ въ котомку все свое имущество, я отправился въ путь-дорогу. ІІодъ Радзивиловымъ нужно было проходить с. Башаровку. Въ Башаровкѣ зашель въ корчму отдохнуть, а словоохотливый шинкарь-еврей началъ разспрашивать меня, откуда я и куда иду; но когда онъ узналъ, что я ищу работы, то предложилъ мнѣ, не согласенъ-ли я буду остаться у мѣстнаго батюшки. „Пипъ старенькій, чоловикъ дуже поцтывый, ихъ тилько двое стариЪовъ, и вамъ тамъ буде ‘добре, абы вы самы булы чо-

ловикъ працювытый и не пьяныця, якъ хочете, то ходнмъ заразъ. Мене батюшка давно просывъ нараять ему чоловика и за те пообндявъ дать курку на шабасъ“. Нечего было мнѣ долго думать, я согласился, и мы вмѣстѣ съ Янкелемь отправились къ батюшкѣ. Батюшка, разспросивъ меня, могу-лн я ходить возлѣ хозяйства, велѣлъ остаться, а тамъ посмотрю, * сказаль онъ, по твоей работѣ, и послѣ договоримся „нарикъ“. Янкель же былъ очень радъ этому случаю и обратился къ ста- рухѣ-матушкѣ: „я вамъ прывивъ хорошого роботныка, и вы за те обицялы дать мени курку на шабасъ“.—„Колы обицялы, то и дамо, курки намъ не жалко, абы що путнёго выйшло съ дего робитныка“, и въ тоже время обратилась къ старухѣ-ку- харкѣ съ приказаніемъ, чтобы она поймала курицу и отдала Янкелю. Старуха-кухарка пришла въ негодованіе на Янкеля. „Оце вже“, обращаясь къ матушкѣ, кричала кухарка: „жидюга цей десяту курку бере, а толку все таки нема: ни одного не нараявъ цутнёго чоловика; ему абы курку ухопыть”. Долго старуха ворчала, а все-таки Янкель ушелъ съ курицею, а я остался и принялся за работу по хозяйству. Въ продолженіе двухъ недѣль хозяйство я привелъ въ порядокъ; мальчугана- подростка, смотрѣвшаго за скотиной, я прибралъ въ руки по солдатски и, поощряемый батюшкою, сталъ хозяйничать какъ будто у себя дома. Въ одно время, когда я убиралъ на току смолоченную мною рожь, пришла старуха Марина (такъ звали кухарку) звать на обѣдъ. Я не торопился идти, а она уходить, и завязался у насъ разговоръ; она разспросила, откуда я; я ей разсвазалъ, откуда я самъ родомъ, какъ сданъ въ солдаты, какъ, вернувшись домой, узналъ отъ двоюроднаго брата, что родители, братья и сестры поумирали, а жена ушла за кордонъ, и никто не знаетъ, куда дѣвалась, а можетъ быть ее уже и на свѣтѣ нѣтъ. Кончивъ разсказъ, слышу и вижу, что Марина рыдаетъ; слезы такъ и льются рѣкой, и, наконецъ, не выдержала она да прямо мнѣ въ ноги такъ и упала: „Остапе, мій голубе, я твоя жинка Марына“; проговорила она сквозь слезы. Тутъ и я уже не выдержалъ, не смотря на то, что солдатъ закаленный, и самъ заплакалъ. Узнавъ объ этомъ, батюшка и матушка приняли сердечное участіе въ нашей радости, а батюшка (царство ему небесное: хорошій и добрый былъ человѣкъ) сказалъ: „пойдемъ всѣ въ церковь и помолимся Богу, что онъ своею милостію сохраішлъ васъ въ живыхъ и на старости ва- шихъ лѣтъ благословилъ вамъ найти дрѵгъ-друга”, и отслужилъ молебенъ Спасителю и Божіей Матери. Итакъ, я съ найденною женою прожилъ у добраго батюшки годъ; жилъ бы и больше, если бы не постигла смерть батюшку-старика. Послѣ этого старуха-матушка уѣхала къ замужней дочери, а мы съ женой начали подумывать, какъ бы сколотить свой уголъ. Я хотѣлъ остаться въ Россіи, по жена питала надежду, что братья ея не откажутъ уіѣлить кусочекъ земли, чтобы построить хатенку на сколоченныя ею за долголѣтнюю свою службу кой-какія деньжонки. Надежда не обманула ее. Родные жены отвели намъ на своихъ поляхъ, прилегающихъ къ самой границѣ, кусокъ земли, гдѣ мы и построили эту хатенку, а теперь и живемъ, вѣкъ доживаемъ, и, пока силы есть, я работаю, благодаря тому, что въ молодости научился портняжничать, что теперь для меня какъ находка: съ голоду не помремъ и съ сумою не пойдемъ по міру“.

Въ 1864 или 65 г. былъ назначенъ въ Радзивиловскую таможню нѣкто Ііейзенъ, человѣкъ съ университегскимъ обра- зованіемъ, а раньше этого, какъ говорили, былъ учителемъ въ Иркутской гимназіи. П. но службѣ былъ строгъ, но Радзиви- ловское общество почему-то относилось къ нему сухо, какъ къ человѣку гордбму и несообщительному. Польская смута улеглась, и сообщеніе съ заграницею сдѣлалось безопаснымъ. Чи- новникамъ, съ разрѣшенія начальства, дозволялось ѣздить заграницу, въ Броды за покупками для домашнихъ надобностей. Въ одно время отправился въ Броды Пейзенъ, и въ тотъ же самый день изъ Бродъ начальникъ округа и полиціймейстеръ получили доносъ, что Пейзенъ будетъ везти контрабанду, заключающуюся въ шелковой матеріи. Сдѣлано было распоряже- ніе, чтобы при возвратѣ управляющая П. обыскать его. Действительно, когда Пейзенъ возвращался обратно, то таможенная прислуга обыскала его экипажъ и кучера, у котораго подъ ар- мякомъ найдено было два куска шелковой матеріи. Пейзенъ тутъ же оплатилъ найденный товаръ пошлиною и просилъ начальника округа произвести по этому дѣлу дознаніе, такъ какъ онъ матеріи въ Бродахъ не покупалъ. Вслѣдъ за этимъ явился жан- дармскій офицеръ, который тоже получилъ доносъ изъ Бродъ, что Пейзенъ намѣренъ былъ пропустить на двухъ подводахъ- балагулахъ оружіе для поляковъ, независимо отъ задержанной контрабанды. По дознанію оказалось, что въ Бродахъ какой-то еврей отдалъ кучеру матерію, сказавши ему, что баринъ его велѣлъ спрятать подъ армякъ и отдать ему въ Радзивиловѣ. Допрошенъ былъ офицеръ Володковскій, начальникъ отряда, квартируюіцій на самой пограничной рогаткѣ, и другіе, которые показали, что послѣ проѣзда управляющая чрезъ рогатку обратно въ Радзивиловъ, дѣйствительно двѣ балагулы пріѣхали изъ Бродъ къ ро- гаткѣ и сейчасъ же повернули и уѣхали обратно въ Броды. Обстоятельство это надѣлало немало тревоги, но впослѣдствіи выяснилось, что всю эту злую штуку продѣлали евреи за стро- гій осмотръ товаровъ въ таможнѣ.

Въ Августѣ мѣсяцѣ 1865 г. въ м. Радзивиловѣ появился изъ заграницы контрабанднымъ путемъ одинъ цадикъ. Приверженцы его по цѣлымъ днямъ осаждали квартиру своего учителя и апостола. Между евреями оказалась нартія, не признающая ученія цадика; пошли между ними религіозные споры, и дошло до поголовной свалки: партія на иартію наступила, и учинили общее побоище. Недовольствуясь этимъ, начали бить окна одинъ другому, и чуть не кончилось всеобщимъ погромомъ, если бы въ свое время не прибыла полиція во главѣ съ полиціймейсте- ромъ маіоромъ Романовымъ. Толпа была разогнана, а цадика, съ помощью противной ему партіи, удалось схватить и посадить за рѣшетку. Защитники цадика, видя себя окончательно побѣ- жденными и оскорбленными противною партіею съ помощію властей, воодушевились еще больше и съ неумѣренною поспѣш- ностію всею толпою бросились ня приступъ, завладѣли поли- цейскимъ дворомъ и, разломавъ дверь отъ кутузки и схвативъ плѣннаго своего учителя, направились въ мѣстечко, гдѣ и скрыли его до ночи, а ночью передали его заграницу также конт- рабанднымъ дутемъ. О посхупкѣ этомъ полиціймейстеръ теле- графировалъ губернатору и генералъ-губернатору. Генералъ- губернаторъ, получивши объ этомъ свѣдѣніе, телеграфировалъ въ Луцкъ, гдѣ расположены были наши войска въ лагеряхъ, чтобы сейчасъ же одинъ баталіонъ пѣхоты былъ команди- рованъ въ Радзивиловъ въ распоряженіе полидіймейстера. Въ тотъ же день отрядъ выступилъ въ походъ. На третій день баталіонъ пѣхоты прибылъ въ Раздивиловъ. Внезапное появленіе солдатъ въ полной походной формѣ смутило евреевъ: „какъ такъ/ говорили они, „квартирьеровъ не было, а солдаты явились,” и предчувствовали какую-то для себя бѣду. Полицій- мейстеръ же тоже получилъ телеграмму отъ генералъ-губерна- тора, что въ распоряженіе его командированъ баталіонъ соллатъ для военной экзекудіи Радзивиловскому еврейскому обществу, на время, по усмотрѣнію полидіймейстера. Солдаты скоро были разведены по еврейскимъ домамъ, сами не зная, для какой надобности они сюда пришли; но когда узнали, что они присланы для экзекуціи за бунтъ жидовъ, то стали съ евреями безце- ремонно обращаться и упрекать ихт, что они бунтуются про- тивъ царя. „Какого тебѣ рожна нужно? на перинахъ спитъ, и вздумалъ бунтовать еще! Нѣтъ, братъ! теперь я лягу на пе- ринѣ, а ты поспи по-солдатски—на землѣ,“ говорили солдаты. Евреи не знали, какъ имъ уже угодить; всѣмъ подчивали, угощали виномъ, водкой, кормили до отвалу, лишь бы только задобрит^ и лишь-бы ихъ не называли бунтовщикамн противъ царя. Въ продолженіе недѣли солдаты какъ сыръ въ маслѣ катались, но подъ конецъ уже сдѣлалось евреямъ невмоготу, и они, собравшись всѣмъ кагаломъ, такъ какъ общее горе помирило враждующія партіи, явились къ полиціймейстеру съ повинною и упросили, чтобы солдатъ перевести на котлы, а они обязались отпускать для солдатъ всѣ съѣстные продукты. Главной причиной было то, что у нихъ наступаетъ праздникъ кущей, и они боялись, что солдаты не дадутъ имъ свободно отправлять богослуженіе. Полиціймейстеръ, переговоривъ съ военными властями, іюрѣшилъ перевести солдатъ на котлы. Объ этомъ отданъ былъ приказъ по баталіону, но солдаты заявили своимъ ротнымъ командирамъ, что ихъ хорошо кормятъ и что они желаютъ остаться по прежнему на еврейскихъ харчахъ. На другой деаь поутру велѣно бить тревогу; но предъ этимъ распустили между евреями слухи, что въ Радзивиловъ идутъ еще козаки и артилерія. Евреи, услыхавши тревогу и понимая ея значеніе, такъ какъ имъ еще остался въ свѣжей памяти 63-й годъ, были напуганы до того, что между ними произошло общее смятеніе: кто куда могъ удиралъ,—кто въ лѣсъ, а кто по крестьянскимъ хатамъ; прятались съ дѣтьми, и едва полиція могла ихъ разувѣрить, что поступокъ ихъ уже прощенъ, а тревогу били для того, чтобы солдатъ перевести на котлы.

Зосииъ Недоборовскій.





Предыдущий:

Следующий: