рассказов в рассказе, составляющих головокружительные галереи

Начало формы

Конец формы

Памук Орхан. Черная книга

РОМАН

Перевод с турецкого ВЕРЫ ФЕОНОВОЙ

© Orhan Pamuk, 1990

© Вера Феонова. Перевод, 1999

© Б. Дубин. Вступление, 1999

Роман-цивилизация, или Возвращенное искусство Шехерезады

«Почему люди хотят жить не своей, а чьей-нибудь чужой жизнью?» -

спрашивает герой памуковской «Черной книги» (по-турецки ее заглавие звучит

еще лучше — «Кара китап»), на самом деле задавая этот вопрос — так уж

устроена любая книга! — нам, ее читателям. А каждый из шести изданных на

нынешний день романов Орхана Памука прочитали сегодня сотни и сотни тысяч

людей не только у него на родине, но и в большинстве стран Запада.

Сорокасемилетний на нынешний день Памук — вероятно, главное открытие в

мировой литературе девяностых годов (вместе с ним событием, кажется, стала и

вся новейшая турецкая проза, включая совсем не «женские» романы писательниц

Латифе Текин или Эмине Оздамар, в зеркала которых сейчас с интересом

вглядывается Европа).

Орхан Памук — представитель старой и состоятельной семьи выходцев из

греко-турецкого городка Маниса (древняя Магнезия) неподалеку от Измира

(Смирны). Учился в американском Роберт-колледже, лучшей стамбульской

спецшколе, три года стажировался в США, сейчас живет в Стамбуле. Дебютировал

в 1979 году, двадцатисемилетним. В начале девяностых итальянский писатель

Марйо Бьонди окрестил Памука турецким Умберто Эко. «Великий турецкий роман»

- представлял «Черную книгу» испаноязычным и французским читателям в 1996

году Хуан Гойтисоло. «Если говорить словами Борхеса и Памука… » -

заканчивалась рецензия на американское издание «Кара китап» (1995) в газете

«Нейшн». Дар воображения, пластическую силу и убедительность Памука

сравнивали с энергией фантазии у Германа Гессе и Итало Кальвино, Джеймса

Грэма Балларда, Уильяма Гасса, Джанет Уинтерсон. Мне же он напомнил тех — не

раз и не два поминавшихся Борхесом — полуночных сказителей, confabulatores

nocturni, которые слово за слово сплетают в веках бесконечную книгу «Тысячи

и одной ночи» и которых звал к себе с восточных базаров скрасить бессонницу

легендарный Зу-л-Карнайн, Александр Великий. С ковроткаческой выдумкой

повествователей из городского торгового люда Памук соединяет многослойную

аллегорическую метафорику ученой поэзии суфиев. Не зря герой нескольких

«рассказов в рассказе», составляющих головокружительные галереи и лабиринты

«Кара китап», — автор знаменитой и беспредельной «Книги о сокрытом смысле»,

легендарный персоязычный поэт-мистик XIII века Джалалиддин Руми, получивший

титул «Мевляна» (наш господин).

Роман Памука — четвертый у него по счету — был написан в 1985-1989

годах, опубликован в 1990-м. Через год известный турецкий кинорежиссер О.

Кавур снял по книге фильм (позже вышли памуковские романы «Новая жизнь»,

1994, и «Меня называют Красный», 1998, ставшие в Турции уникальными по

популярности бестселлерами). Поскольку «Черная книга» — если брать лишь один

из уровней повествования — детектив («первый турецкий детективный роман»,

как отмечено в самом его конце), то я не стану излагать сюжет, прослеживать

повороты запутанной интриги и предварять криминальную развязку. Скажу лишь,

что перед читателями — классический, родовой образец романного жанра, «роман

поиска» (novel of the quest). Причем поиск этот ведется опять-таки в

нескольких направлениях и нескольких смысловых планах: Памук -

писатель-симфонист, мастер большой формы; одному из рецензентов его роман

напомнил гигантский кристалл Дантовой «Комедии».

Герой романа Галип (Шейх Галип — эта подразумеваемая перекличка важна!

- крупнейший турецкий поэт-суфий XVIII века, член братства последователей

Руми) несколько дней ищет по огромному Стамбулу внезапно пропавшего

двоюродного брата, известного журналиста, мистификатора, исследователя чужих

секретов и любителя головоломных псевдонимов Джеляля Салика и свою, тоже

исчезнувшую, жену, поклонницу зарубежных детективов Рюйю (по материнской

линии она, кстати, принадлежит к роду пророка Мухаммеда, а ее имя означает

«мечта, греза»). Вместе с тем идущий по следам брата Галип отыскивает по его

старым заметкам и памятным для них обоих с детства уголкам города самого

себя, сливаясь с образом брата, больше того — как бы занимая его место и

становясь писателем. «Единственный способ для человека стать собой, -

заключает он в финале книги, — это стать другим, заплутаться в историях

других».

Джеляль же в своих корреспонденциях — ими перемежаются сюжетные главы

романа — пытался среди прочего разгадать тайну Мевляны: понять загадочную

фигуру его духовного возлюбленного-двойника и наставника-мюрида, «зеркала

его лица и души» Шемса Тебризи, разобраться в подробностях и смысле

таинственного убийства Тебризи — из тоски по ушедшему другу и родилась у

Руми его великая «Месневи». Кроме того, журналист, видимо, оказался опасным

свидетелем политических игр в верхах. С образами закулисного комплота и

тайного общества в роман входит дальняя и ближняя история Турции в ее

отношениях с мифологизированным Западом: тема скрытого спасителя-махди и

лжемессии с его лжепророками, мотив готовящегося пришествия антихриста

(перекличка с «Легендой о Великом инквизиторе»), череда исторических

развилок и нового выбора пути в сменяющихся попытках жесткой модернизации

сверху и консервативного противостояния им снизу вплоть до кемалистской

революции первой четверти XX века, левого подполья 1940-1950-х и военного

путча в начале 1980-х годов. Романный quest приобретает еще более

обобщенный, глубокий смысл. Наконец, через биографии героев в «Черную книгу»

вплетаются мотивы религиозной ереси и двойничества. Дело в том, что

братства-ордена хуруфитов и бекташи основаны на суфийской философии, которая

подпитывает сюжетные перипетии романа.

Виртуозно оркестрованное повествование, то отвлекаясь в сторону и как

бы спохватываясь лишь через несколько глав, то делая ложные ходы и тут же

посмеиваясь само над собой, бликуя из второй части в первую и наоборот,

эпизод за эпизодом набирает широту и силу. Рассказ о нескольких днях из

жизни трех человек, наращивая слои как автобиографического, так и

исторического материала, которые к тому же перекликаются друг с другом,

становится своего рода хартией ближневосточного жизненного уклада — старой

цивилизации, где сочетаются язычество и христианство, правоверный ислам и

конкурирующие с ним движения и секты, седая древность и новомодная

однодневка; так в находках на дне Босфора из заметки Джеляля соседствуют

олимпийские византийские монеты и крышки от газировки «Олимпос». В сторону

замечу: видимо, большую романную форму — по крайней мере, в XX веке — не

поднять и не удержать, не синтезировав кропотливую реальность частного

времени и места с универсальным горизонтом символов и идей, не соединив

древность начал и высоту ориентиров. Кстати, не частый, но и не такой уж

редкий в завершающемся столетии всеохватный роман-цивилизация, роман-хартия

(прообраз их всех, джойсовский «Улисс», непредставим ни без гомеровской

архаики, ни без католической литургии и латинской патристики, ни без

дублинского нового Вавилона, но далеко не каждая даже из припозднившихся

литератур может подобным жанровым монстром похвалиться) — по-моему, одна из

перспективных разновидностей крупной прозаической формы именно в последние

десятилетия: для примера назову хотя бы «Хазарский словарь» Милорада Павича

и «Лэмприровский словарь» Лоренса Норфолка, «Энциклопедию мертвых» Данило

Киша, «Палинура из Мехико» Фернандо дель Пасо и «Дух предков, или

Праздничную кутерьму на Иванову ночь» Хулиана Риоса. Причем подобная

итоговая «хартия» не только вбирает в себя прошлое, по привычной нам формуле

Белинского об энциклопедическом своде исторической и обыденной жизни нации

(памуковский роман — неисчерпаемая коллекция бытовых вещей, умений и имен,

примет своего времени, в том числе утерянных, забытых, потонувших или

запавших в щель безделушек и мелочей), но и загадывает грядущее. В

стереоскопической игре «тайной симметрии» — Гойтисоло говорит о

«призматическом видении» Памука — роман постоянно отсылает не только к

прошедшему, но и к будущему времени, а в одной из глав первой части, в

очередном вставном рассказе одного из полуконспиративных персонажей

разворачивается картина утопического государства завтрашнего дня. Метафоры

тайного сокровища и неотступного — то скрытого, то явного, а то и ложного -

двойника, перекличка облика и отображения, города и карты, игра снов и

зеркал, а в конце концов жизни и искусства в смене их сходств и различий

(«Все убийства, как и все книги, повторяют друг друга», — говорит Джеляль) -

сквозные мотивы «Черной книги». Так, одно из навязчивых видений Джеляля -

«третий глаз» («… глаз — это человек, которым я хотел бы быть»). Эта

образная нить

— Гойтисоло вспоминает в связи с Памуком иллюзионистскую архитектуру

борхесовских новелл и сервантесовского романа — дает и чисто сюжетные узлы

(скажем, представленный легковерным журналистам из Би-би-си макабрный театр

исторических манекенов в заключительных главах первой части или подпольный

публичный дом, где каждая из обитательниц изображает турецкую кинозвезду,

соответственно, выступавшую некогда в нашумевшем кинохите в роли девицы

легкогоповедения). Но развиваются эти метафоры и в более общем плане — как

своегорода философия романного письма. Здесь Памук повествовательными

средствамиразыгрывает, доводя до гротеска, некоторые идеи хуруфизма, своего

рода исламской каббалистики с ее идеей соответствий между чертами внешнего

образа (обликом места, лицом человека), буквами арабского алфавита и

божественным строеммира в его пространственном и временном целом. В главе

«Тайна букв и забытаятайна» символическая значимость любого предмета, имени,

жеста, поступка вырастает перед героем до циклопического наваждения, угрожая

ему утратой разума.

Вероятно, самая блистательная находка Памука здесь — замечательно

воссозданный им в хронологической многослойности и социальной полифонии

образ Стамбула. Гойтисоло верно замечает: подлинный главный герой

памуковского романа

-город. И какой! Город-символ, разорванный, как всякий символ, надвое

междуЕвропой и Азией. Палимпсест трех тысячелетий. Столица четырех империй

от Римской до Османской, включая средневековую Латинскую, основанную

крестоносцами. Странствия героев по пространству стамбульских кварталов, по

векам истории,этапам собственной жизни, часам изменчивого дня — особое и

увекательнейшееизмерение «Черной книги». Уверен, ее будущие издания еще

снабдят особым атласом и путеводителем, но уже и для сегодняшних читателей

памуковский Стамбул вошел в особую литературно-историческую географию наряду

с гамсуновскойКристианией и Парижем Пруста, Бретона или Кортасара,

борхесовским Буэнос-Айресом, беньяминовским или набоковским Берлином и

милошевским Вильно. Неслучайно одна из финальных, символически нагруженных

сцен романа — конкурсна лучшее изображение достопримечательностей и красот

Стамбула, ироническирассчитанный опять-таки на глаз иностранца. Картины

размещены в зале городского увеселительного заведения. Первую премию

получает участник, придумавшийповесить на противоположной стене гигантское

зеркало. И очень скоро зрители замечают, что образы в зеркале живут своей

жизнью — сложной, непредсказуемой игрозной…

БОРИС ДУБИН

Айлын посвящается

Согласно рассказанному Ибн Араби (Ибн аль-Араби (1165 — 1240) -

арабский поэт и философ-мистик) якобы реальному случаю, его товарищ,

бродячий дервиш, вознесенный духами на небо, сразу достиг легендарной горы

Каф (В мусульманских преданиях: священная гора, отделенная от земли

непроходимым пространством) и увидел, что она со всех сторон окружена

змеями. Известно, что нет такой горы, как и нет змей вокруг нее.

Энциклопедия ислама

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *

Как Галип впервые увидел Рюйю

Не пользуйтесь эпиграфами, ибо они убивают тайну написанного. .

Адли

Коль суждено тайне погибнуть, убей сам и тайну, и лжепророка, ее

сотворившего.

Бахти

В приятной теплой полутьме комнаты Рюйя, уткнувшись в подушку, спала

под покрывавшим всю кровать голубым в клеточку одеялом, складки которого

образовывали мягкие холмы и тенистые долины. Снаружи в комнату проникали

первые звуки зимнего утра. Шуршание шин редких автомобилей, скрип старых

автобусов, звяканье поднимаемых и опускаемых на мостовую кувшинов салепщика

(продавец традиционного турецкого напитка салепа — горячего настоя из

ятрышника), работающего в паре с пекарем, свистки распорядителя на стоянке

маршрутных такси. По комнате разливался зимний серый свет, оттеняемый синими

занавесками. Галип сонно посмотрел на видневшуюся из-под одеяла голову жены:

подбородок ее тонул в пуховой подушке. Он видел только верхнюю часть лица,

на котором проступало загадочное выражение, побуждающее с испугом

задуматься: какие необычные мысли крутятся сейчас в этой голове? В одной из

статей Джеляль писал: «Память-это сад… » У Галипа в уме тогда мелькнуло:

«Сады Рюйи, сады Рюйи… — но он тут же оборвал себя: — Не думай, не думай:

начнешь ревновать!» Однако сейчас, глядя на лицо жены, он задумался.

Он хотел бы прогуляться под ивами, акациями и вьющимися розами в



Страницы: Первая | 1 | 2 | 3 | ... | Вперед → | Последняя | Весь текст


Предыдущий:

Следующий: